Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 67)

Войдя в поворот, машина скользит боком, оставляя за собой на асфальте черные отметины. Позади Ника никого нет, и никто рядом с ним не вынуждает его съехать с дороги.

Есть один только Ник.

Ник с его привычкой гонять слишком быстро.

Он делает последнюю отчаянную попытку затормозить. Вспыхивают красные стоп-сигналы, словно мигнувшая на миг вспышка пролетающего в ночном небе спутника связи. Закрутившаяся в заносе машина отрывается от земли и с такой силой ударяется о дерево, что оно шатается, теряя листья и ошметки ободранной коры.

А потом все стихает. Кадр опять совершенно неподвижен.

– Я не понимаю… – кое-как выдавливаю я, после чего наугад тычу в виртуальные кнопки на экране ноутбука, уверенная, что что-то пропустила. Мне нужно посмотреть это еще раз. – Это какое-то не то видео…

Произошла прискорбная ошибка, и машина на экране компьютера – это не та машина, это какая-то другая красная машина, которая тоже врезалась в тот же дуб, и какой-то другой водитель принял ужасную смерть от этого дерева.

– Должна быть еще одна машина, – настаиваю я, требуя ответа. – Где другая машина? Где та машина, которая столкнула Ника с дороги?

Уверяю детектива, что все было не так, совсем не так. Что он совершил поистине ужасную ошибку.

Но вроде есть еще и увеличенные стоп-кадры. Вытащенные из этой записи, на которых все хорошо видно. В частности, номерной знак на задней части автомобиля. Мой номерной знак. И изображение Ника, лицо которого полускрыто растрескавшимся стеклом.

Детектив Кауфман еще раз воспроизводит видео, но на сей раз не в замедленном темпе. Теперь оно проигрывается на нормальной скорости. Красная машина, совсем одна, быстро подлетает к повороту, теряет в нем сцепление с дорогой, взлетает в воздух и врезается в дерево. Поблизости нет ни одной другой машины, никто не преследует Ника, никто не сталкивает его с дороги. Никакого плохого человека нет и в помине.

Словно откуда-то издалека до меня долетают слова детектива:

– Все было так, как я уже говорил вам, миссис Солберг. Ваш муж ехал слишком быстро. И вошел в поворот на слишком большой скорости. Очень сочувствую вашей утрате, – говорит он, собирая свои вещи, чтобы уйти.

Но перед этим говорит мне:

– Есть психотерапевты, которые специализируются на вопросах утраты близких. Люди, которые могут помочь вам обрести покой, в котором вы так нуждаетесь, – как будто способен читать мои мысли, как будто точно знает, что мне нужно.

А потом, похлопав меня по плечу, он уходит, и я понимаю, что детектив Кауфман всю дорогу был прав. Он уже давным-давно рассказал мне, что случилось с Ником, а я предпочла не верить ему, состряпав взамен собственную историю, основанную на лжи и всяких заблуждениях.

Дело тут было не в Нике. Дело было во мне.

Эпилог

Клара

Почти рассвело. Наступает новый день.

Рано утром раздается стук в дверь, и все, что приходит мне в голову, – это цветы. Опять цветы. Но сегодня это не цветы, и когда я, пошатываясь со сна, иду через прихожую к входной двери, то вижу ее, стоящую на крыльце, сквозь рифленое стекло. Кэт. Берусь за дверную ручку, но, прежде чем заставить себя повернуть ее, пытаюсь сообразить: что ей тут вообще нужно?

Открываю дверь, приветствуя утреннее солнце, а вместе с ним и Кэт. На сей раз она одна, без Гаса. За спиной у нее, дальше по улице, на своей подъездной дорожке стоит Эмили, кутаясь в тонкий халатик, и машет на прощание Тео, который выводит из гаража свою последнюю игрушку – юркий красный двухместный спортивный автомобильчик, обтекаемый и приземистый. Перевожу взгляд с уносящейся вдаль машины на Эмили – она все еще стоит на подъездной дорожке, уже нацелившись взглядом на меня, и робко машет мне рукой. Сможем ли мы когда-нибудь снова стать подругами?

– Когда мы тогда встречались, – говорит Кэт, – я была не совсем честна с вами. Не совсем откровенна.

Не помню, чтобы приглашала ее войти, и все же она стоит у меня в прихожей, закрывая входную дверь, чтобы оградить нас от жаркого летнего воздуха, насекомых и громкого гомона птиц. Уже август, скоро наступит осень. Но сначала нам предстоит пережить самый жаркий месяц в году, те знойные летние деньки, когда несмолкаемый звон цикад разносится по двору уже с восьми утра – никаких петухов не надо – и будит тех, кто все еще спит. Мейси. Феликса. Я слышу, как они оба наверху, в своих спальнях, общаются сами с собой, проявляют находчивость, не дают себе скучать.

Кэт явно чем-то взволнована. Она стоит передо мной и нервно теребит руки, не зная, что делать дальше. Я прихожу ей на помощь, не испытывая желания заставлять ее проходить через эти мучения. Вижу, что ей тяжело и просто стоять сейчас передо мной, не говоря уже о том, чтобы произнести эти слова вслух. «Я спала с вашим мужем. Он любил меня, а не вас».

– Я уже знаю про вас с Ником, – говорю я, прежде чем она успевает что-либо сказать. В тот день в парке Кэт хотела сказать мне еще что-то, но я не смогла бы этого вынести. Но я и так знаю, что она хотела сказать. Она хотела признаться в адюльтере, сообщить мне, что спала с Ником.

– Что вы знаете? – умоляюще отзывается Кэт; морщинки у нее на лице становятся глубже, глаза расширяются. Она засовывает руки в карманы, а потом вытаскивает их обратно. Скрещивает ноги в лодыжках, складывает руки на груди.

– Он собирался бросить меня, – говорю я, и хотя никто не говорил мне об этом, я все равно знаю, что это так. – Ради вас.

Пытаюсь делать вид, будто это и не особо-то меня волнует. Стараюсь не позволить своим эмоциям взять надо мною верх. Мне нужно много с чем смириться, начиная со смерти Ника и заканчивая его предательством и многим другим. Я уже поговорила с Джен в его клинике, и она рассказала мне правду о Конноре – о том, что его уже давно уволили, – и тогда поняла, что остается лишь одно: продать практику. Это была практика Ника, а не моя. Без него это уже отрезанный ломоть.

Джен также объяснила мне, кто такая Мелинда Грей.

– Просто пациентка, – ответила она, когда я спросила.

Лишь потом, разбирая его документы и пытаясь забыть о его прошлом с Кэт, я обнаружила жалобу от Мелинды Грей – жалобу на врачебную халатность. И тогда все поняла.

– О Клара… – произносит Кэт, и ее голубые глаза наполняются слезами. Это признание – это ее способ признать свою вину. «Я сделала это, я виновна», – говорят ее глаза. Она подступает ко мне и берет меня за руки. – Я любила его.

Мне приходит в голову, что, наверное, предполагается, что я должна обнять ее, прижать к себе, сказать, что я очень сожалею о ее потере. Что надо собрать все эти увядшие цветы в прихожей и отдать их ей. Это ведь Кэт понесла тяжелую утрату, а не я.

– Я любила его, – повторяет она на случай, если в первый раз я этого не расслышала. Хочет убедиться, что я поняла.

Молчание, которое следует за этим, кажется бесконечным. И как будто оно так и будет продолжаться – как будто мы с Кэт так и будем целую вечность стоять в прихожей и это неловкое признание застынет во времени.

– Я любила его, – повторяет она в третий раз, проглатывая слова. Слезы градом катятся из ее глаз, настоящая Ниагара из слез. – Я любила его, но он не любил меня. Он любил вас. Он любил вас, Клара. Не меня.

И затем она все объясняет.

Мы уже собираемся выходить из дома, когда звонит домашний телефон.

– Алло, – отвечаю я, глядя, как Мейси, склонившись над детской коляской Феликса, играет с ним в «ку-ку». Она прикрывает глаза своими пухлыми ручонками и нараспев спрашивает: «И куда же подевалась Мейси? Где Мейси?» – а потом убирает руки и кричит: «Ку-ку!» И Феликс каждый раз вздрагивает, широко раскрыв глаза и пинаясь крошечными ножками в темно-синих носочках. Он еще не умеет смеяться – хотя рассмеялся бы, если б мог, – поэтому губы у него растягиваются в беззубой улыбке, а пальчики случайно вцепляются в мизинец Мейси.

– Смотри, мам! – восклицает она, широко улыбаясь. – Феликс держит меня за руку!

«Ну да», – отзываюсь в ответ одними губами, когда слышу в трубке мужской голос.

– Мистер Солберг дома? – спрашивает незнакомый мужчина, и я чувствую жалящий укол в груди, гадая, настанет ли когда-нибудь время, когда сердце у меня не разорвется, когда кто-нибудь позвонит и спросит Ника.

– Нет, – отвечаю я, выходя в соседнюю комнату, чтобы точно объяснить, где сейчас Ник, но так, чтобы Мейси этого не услышала. Потом я ей все расскажу. Скоро.

– Вон оно что… – отзывается мужчина, после чего объясняет, что оставлял сообщения на мобильном телефоне Ника, которые я еще не прослушала. После того как я получила нужную мне информацию, батарея опять разрядилась. Так что я не слышала никаких входящих звонков.

– Я звоню из ювелирного магазина «Марк Темз Джевелерз», – говорит он. – По поводу цепочки с подвеской, которую купил ваш муж.

И меня сразу же передергивает, когда я вспоминаю про подвеску, которую он якобы купил для Кэт. Вот только, по собственному признанию Кэт, Ник ее не любил. Он любил меня.

– Ее можно забрать, – говорит мне мужчина, и на этом мой следующий вопрос – зачем Нику покупать Кэт подвеску, если он не любил ее, – отпадает сам собой.

Подвеска все еще там. В магазине. Он не подарил ее Кэт.

– Сейчас буду, – говорю я, после чего поспешно сажаю детей в машину и отправляюсь к ювелиру. Вообще-то мы собирались поехать на кладбище, но кладбище пока что может подождать. Звоню отцу и предупреждаю его, что мы опаздываем.