Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 49)

Моя мать не такая уж старая, и все же про это легко забыть, когда ее разум перестает работать, а тело быстро следует его примеру. Никто точно не знает, сколько времени осталось на постоянно убывающих песочных часах ее жизни. Одни врачи говорят, что пять лет, другие – что семь, но, как бы там ни было, она просто ждет своего часа, как и все мы, – ждет наступления смерти.

– Ты приедешь ее навестить? – спрашивает мой отец, и я отвечаю, что да.

Я открываю входную дверь, чтобы выйти на улицу с Феликсом на руках и Мейси, идущей за мной по пятам, и, как назло, на улице появляется черный седан с шофером, который останавливается через три дома от нас, у особняка Джейка и Эми Лоуренс, бездетной пары лет тридцати. Они бизнес-магнаты, и то один, то другой из них, похоже, то и дело в разъездах. Эми на высоких каблуках выходит из их дома, волоча за собой чемодан на колесиках. Сегодня ее очередь уезжать.

Но все это не имеет значения. Важно то, что Мейси видит черный цвет машины, когда та медленно, неторопливо, по-черепашьи проезжает мимо, глаза водителя встречаются с ее глазами, и теперь взгляд моей дочери прикован к этой машине, которая маячит на улице в ожидании Эми; колени у Мейси дрожат, а глаза наполняются слезами. Она ничего не говорит, но язык ее тела говорит сам за себя, свидетельствуя о страхе и в на каблуках и бросается обратно в дом. Бежит она быстро, намного быстрей меня. Я прижимаю Феликса к груди и пытаюсь преследовать ее, вновь и вновь взывая к ней. Феликса пугают мои крики, и он тоже начинает орать.

Нахожу Мейси под кроватью, широкой двуспальной кроватью в гостевой комнате, куда никто никогда не заходит.

– Мейси, – уговариваю я ее, опускаясь на четвереньки, чтобы посмотреть ей в глаза, – пожалуйста, вылезай!

Но она утыкается лицом в ковер и плачет.

– Нас ждет дедуся, – напоминаю я. – Ну пожалуйста, Мейси! Пожалуйста! Сделай это ради дедуси.

Чего я не делаю, так это не спрашиваю ее, что ее так испугало, – и без того это знаю. Не говорю ей, что все будет хорошо, поскольку не уверена, что это так. Я повышаю голос и требую, чтобы она вышла, а когда она этого не делает, начинаю умолять. Предлагаю угощения, угрожаю. А когда опять ничего не получается, ложусь возле кровати на пол, дотягиваюсь до нее и пытаюсь вытащить силой, и моя Мейси заходится от крика – на сей раз не от страха, а от боли. Я делаю ей больно. Она рыдает, говорит, как ей больно, что мама сделала ей больно, и я говорю ей, что мне жаль, что маме очень жаль.

Но все это без толку, Мейси по-прежнему крепко засела под кроватью.

Я хочу сказать ей, что она ошибается насчет машины, что за ней и Ником не ехал никакой плохой человек в черной машине. Я уверена, что сам Ник был этим плохим человеком, но я по-прежнему в замешательстве. Ник убил сам себя или кто-то сделал это за него? Я должна знать, потому что чувствую, что неопределенность постепенно сводит меня с ума. То, что мне требуется, – это какое-то логическое завершение. Мне нужно наконец поставить точку.

Больше чем через полчаса мой отец звонит еще раз, гадая, куда я запропала. Выскальзываю из комнаты, достаю свой сотовый и отвечаю на звонок.

– Я-то думал, что ты уже здесь, – говорит он мне, и мне приходится признаться, что Мейси забилась под кровать и не выходит. В голосе у меня паника, когда я сообщаю ему это, усталая, раздраженная, задыхающаяся, а на заднем плане тихо скулит Феликс. Она умная девочка, моя Мейси, – прячется под кроватью, потому что знает, что я научилась вынимать штыри из дверных петель.

Ник знал бы, что делать. Ник проскользнул бы своим крупным телом под металлическую раму кровати и присоединился там к Мейси или приподнял бы эту раму вместе с пружинным матрасом одной рукой, и ситуация разрешилась бы смехом, прежде чем они начали строить крепость из одеял, простыней и подушек, которые теперь беспорядочно разбросаны по всей гостевой спальне. Но только не я. Я могу только умолять.

– О Кларабель… – сочувственно произносит мой отец, и мы с ним решаем поменяться местами. Он приедет, чтобы выманить Мейси из-под кровати, а я буду смотреть в затуманенные глаза женщины, которую когда-то знала.

Войдя в родительский дом, вижу, что моя мать развалилась в кресле, а Иззи рядом с ней красит ей ногти в вишнево-красный цвет. Иззи с сочувственной улыбкой смотрит на меня из-под тяжелых век. У нее большой бюст и слой жирка вокруг талии, хотя ноги, выглядывающие из-под джинсовой юбки, непропорционально тонкие, как у жирафа.

Моя мать, урожденная Луиза Берн, была единственным ребенком ирландских родителей, от которых мы с Мейси унаследовали зеленые глаза, рыжие волосы и лица, усыпанные веснушками. Она вышла замуж за моего отца более тридцати лет назад: он был бывшим руководителем среднего звена, а она – счастливой домохозяйкой, из тех женщин, которые способны сделать все что угодно после часа-другого сна и чашки хорошего чая. Поначалу ее деменция развивалась медленно, но в последующие годы отдельные эпизоды забывчивости переросли в нечто гораздо более серьезное.

Иззи улыбается мне и говорит:

– Только посмотри, какая Луиза у нас красавица! – А моя мать смотрит на меня с недоумением и в то же время с надеждой в глазах, поскольку совершенно меня не узнаёт, но все-таки ждет от меня подтверждения, что она и вправду красавица.

– Да, красавица, – говорю я, хотя это ничуть не соответствует действительности. Эта женщина – не моя мать. Моя мать самодостаточна и опытна – ей не нужна какая-то другая женщина, чтобы красить ей ногти или представлять меня, когда я захожу в дом.

– Луиза, это Клара, – подсказывает Иззи. – Клара пришла повидаться с тобой. Ты ведь помнишь Клару? – добавляет она, в то время как моя мать без обиняков решает, шумно выдохнув, что никакая я не Клара, как будто мы с Иззи – парочка идиотов.

– Это не Клара, – решительно объявляет моя мать, и Иззи говорит ей:

– Нет, Луиза, это она. Это Клара.

Я стою, прижавшись к стене, и неловко улыбаюсь, словно какой-то изгой в этом доме. У моей матери нет никаких воспоминаний обо мне – по крайней мере, обо мне двадцативосьмилетней.

На руках у нее синяки – синюшные кровоподтеки на бледной коже, обтягивающей ее хрупкое предплечье, и когда я вопросительно смотрю на нее, Иззи объясняет:

– В последнее время она стала довольно неуклюжей. Уже не так хорошо держится на ногах – наверняка это тоже одно из последствий деменции…

У меня замирает сердце. Невролог уже давно предупреждает нас об этом: моя мать будет все больше и больше нуждаться в посторонней помощи в выполнении тех повседневных дел, с которыми она раньше с легкостью справлялась самостоятельно, ее подвижность снизится, и со временем она может оказаться полностью прикованной к постели.

– Она упала? – спрашиваю я, и Иззи кивает.

– Доктор сказал, что у нее проблемы с пространственным восприятием, – говорит она, хотя я удивляюсь, почему я должна услышать это от Иззи, а не от своего отца. Почему отец ничего мне не сказал? Тоже что-то скрывает от меня, как и Ник? – Она натыкается на дверные проемы, принимает тени на полу за реальные предметы, спотыкается о собственные ноги…

Выражение лица у Иззи мрачное, и я удивляюсь, как она вообще может справляться с этим изо дня в день. Я бы так не смогла. Есть редкостный стоицизм в том, как Иззи безропотно кормит, одевает и моет мою мать, хотя регулярно получает за свои труды словечки вроде «идиотка» и «имбецилка», которые в последнее время являются любимыми эпитетами моей матери. Я думаю о юной Иззи, которая сначала ухаживала за своим больным отцом, а затем за матерью и в конце концов потеряла обоих. Просто не могу представить, насколько это было тяжело. Мне невыносимо думать о том, что произойдет, когда моих родителей однажды не станет. Улыбаюсь Иззи и говорю:

– Нам повезло, что у нас есть ты, – зная, что говорю это не так часто, как следовало бы, после чего обращаюсь к маме, заставляя себя улыбнуться: – Это я, мам, – говорю ей. – Клара.

Но для моей матери я чужая – пария, прокаженная, и на лице у нее написаны цинизм и сомнение. Я не Клара. Я – персона нон грата. Я не существую.

Однако я все равно разговариваю с мамой. Рассказываю ей про Феликса, про то, как он спит с широко открытым ртом – птенец малиновки, выпрашивающий еду; про то, с каким нежным посвистыванием воздух выходит у него из носика, когда он спит. Феликс еще ни разу не улыбнулся – по крайней мере, намеренно; пока что это происходит скорей благодаря какому-то неосознанному рефлексу. Но когда он это сделает, то я уверена, что это будет такая же широкая, лучезарная улыбка, как и у Мейси.

– Ты помнишь Мейси? – спрашиваю я у матери, но она не отвечает, уставившись на карниз для штор у меня над головой, и в конце концов я сдаюсь.

– Она почти всегда такая, – говорит Иззи, чтобы подбодрить ее, и все же меня беспокоит, что Иззи знает мою маму лучше, чем я. – Не особо разговорчивая.

– Знаю, – говорю я.

Сейчас моя мать даже не помнит, что у нее деменция. Это благо, я полагаю, – побочный эффект того, что она находится на поздней стадии этой ужасной болезни. Провалы в памяти – только часть этого. А еще она стала крайне раздражительной и несдержанной, способна вдруг неожиданно взбеситься, проклиная все на свете и разражаясь слезами, – и это моя мать, которая некогда была донельзя неконфликтным человеком. Теперь она беспрекословно сидит, откинувшись на спинку кресла – в свои пятьдесят пять лет она выглядит на все семьдесят пять, – позволяя сидящей рядом женщине расчесывать себе волосы, а я сижу на краешке дивана и наблюдаю за происходящим. Иззи назубок знает манеру поведения и все странности моей матери, поэтому способна заранее предсказать, когда та, к примеру, попросит чаю, а потом откажется его пить или примется читать газету вверх ногами. Кажется, что Иззи раньше моей мамы знает, когда та встанет с кресла, начав бесцельно расхаживать по комнате, и какой бессмысленный путь она выберет. Иззи все время на два шага опережает ее, подбирая сброшенные диванные подушки, чтобы она не споткнулась.