Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 43)

За окном кто-то есть.

Я с опаской отворачиваюсь от ноутбука и выглядываю наружу. После яркого света светодиодного экрана почти ничего не вижу, перед глазами плавает белый прямоугольник. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, и, как только это происходит, я наконец вижу, что в доме Йоргенсенов, стоящем позади нашего, горит свет, хотя до него не меньше ста футов, а окна закрыты, чтобы не было жарко, так что нет никаких шансов, что они услышат меня, если я закричу.

И тут я замечаю какую-то неясную фигуру, стоящую совсем рядом, в восьми дюймах от меня или даже меньше. При виде нее я прижимаю руку ко рту и приглушенно вскрикиваю. Рука инстинктивно тянется к телефону, большой палец зависает над цифрой «девять», пока мои глаза не различают силуэт фигуры, карие глаза и каштановые волосы, мягкую улыбку и очертания руки, поднятой в знак приветствия.

Коннор.

И хотя сейчас мне полагалось бы чувствовать много чего – в том числе облегчение, – я почему-то испытываю беспокойство. Тревогу. Что Коннор делает здесь в час ночи? В животе у меня так и порхают бабочки, когда я встаю из-за стола и иду к задней двери, чтобы открыть ее. Вот он уже стоит передо мной на заднем крыльце, снимая с рук мотоциклетные перчатки, по одному пальцу за раз, и когда я спрашиваю, что он здесь делает, то вижу, что взгляд у него какой-то сонный, затуманенный. Заходя в дом, он слегка спотыкается и хватается за дверной косяк, чтобы не упасть. Совсем слегка, потому что Коннор не новичок в выпивке и у него хорошая переносимость, но достаточно, чтобы я поняла, что перед приездом сюда он успел где-то поддать.

Стряхнув с ног тяжелые ботинки, Коннор направляется на кухню.

– Ты вообще знаешь, который час? – спрашиваю я. – Почему не позвонил?

– Я увидел, что горит свет, – шепчет он мне, и его дыхание отдает горьковатым запахом пива, что наводит меня на мысль, что Коннор проехал мимо дома с одной-единственной целью – посмотреть, не сплю ли я. Оставил свой мотоцикл на подъездной дорожке и на цыпочках обошел вокруг дома, где увидел мой силуэт в кухонном окне.

И долго он так вот наблюдал за мной?

Коннор притягивает меня к себе в неловком объятии, и я инстинктивно отстраняюсь.

– С тобой всё в порядке? – спрашивает он, чувствуя, как я напрягаюсь от его прикосновения, но я отмахиваюсь и говорю ему, что все со мной хорошо, как и следовало ожидать. Не в силах поддерживать зрительный контакт, опускаю взгляд на его ботинки.

Это пара классических «Дикис» желто-рыжего цвета. Прочные рабочие ботинки на рифленой подошве. Сразу вспоминаю те грязные следы под беседкой в ночь грозы. Думаю про мотоциклетный шлем Коннора, его черные кожаные перчатки. Человек в шапке и перчатках, сказала Мейси. Это был Коннор – он стоял под дождем и наблюдал за мной через окно, и мне сразу же хочется узнать почему, хотя какая-то часть меня слишком напугана, слишком смущена, чтобы спрашивать. Чувствую, как щеки наливаются краской при мысли о том, что Коннор смотрел в окно, наблюдая за мной.

– Я хотел узнать, всё ли у тебя в порядке, – говорит он, без всяких колебаний направляясь к холодильнику, где дергает за ручку, чтобы взять себе «Лабатт Блю» Ника. Благодаря Коннору пива становится все меньше и меньше. Осталось всего четыре бутылки, и их тоже скоро не будет. И что же мне тогда делать? Купить еще одну упаковку, чтобы убедить себя, будто Ник все еще здесь?

Нахожу в держателе для вин бутылку шардоне и наливаю себе бокал. С грудным выкармливанием покончено, а значит, больше нет нужды воздерживаться. Подношу бокал к губам и делаю глоток, позволяя этому древнему анестетику наполнить мои вены и изо всех сил стараясь забыть события этого дня – от обнаружения черного «Шевроле» до встречи с Кэт и многочисленных опрометчивых поступков Ника. Со всем этим слишком сложно справиться – мой разум мечется от одной возможности к другой, сбивая меня с толку, заставляя чувствовать себя чуть ли не сумасшедшей, – и при виде того, как мои глаза наполняются слезами, Коннор спрашивает: «Ну что с тобой, Клара?» – ставит свое пиво на стойку и вновь заключает меня в объятия. Его руки смыкаются у меня на пояснице. В том, как он сцепляет пальцы у меня за спиной, есть какая-то законченность, так что на какой-то краткий миг мне кажется, что я не смогу вырваться, даже если захочу, и тут же чувствую удушье. Это уже слишком. Он держит меня слишком крепко и слишком долго, и моя первая реакция – обвинить во всем алкоголь. Коннор слишком много выпил. Его руки гладят мне поясницу слишком уж лично, слишком интимно для меня.

И тут ко мне возвращаются кое-какие воспоминания. У нас с Коннором уже было нечто подобное.

– У него был роман, – говорю я, и на сей раз Коннор кивает и подтверждает, что да, был.

– Я видел их вместе, – говорит он, когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. – У него во врачебном кабинете. Стопроцентно не готов сказать, но мне это показалось подозрительным.

– Он собирался меня бросить? – спрашиваю я.

Коннор пожимает плечами.

– Возможно, – говорит он, и мои мысли мгновенно перескакивают на адвокатов по бракоразводным процессам, алименты, опеку над детьми и непримиримые разногласия, как выражаются юристы. Мы с Ником никогда не ссорились, почти никогда. Наши разногласия были совсем незначительными, о непримиримости и речи не было. Мы никогда по-настоящему не ссорились, и все же получается, что в последние дни и недели моей беременности Феликсом и когда я выталкивала из своего тела почти девятифунтового ребенка, такого вот рода мысли и занимали моего мужа? Как бы бросить меня, чтобы быть с другой женщиной? Слово «расторжение» звучит для меня примерно как «растворение» – когда брак распадается, как растворимый кофе.

Коннор вновь подступает ко мне, пытаясь обнять, утешить, но я отстраняюсь, оказываюсь вне его досягаемости, и в его руках нет ничего, кроме воздуха.

– Да что это с тобой? – спрашивает он, на сей раз имея в виду, что я избегаю его, и когда мой взгляд опять перемещается на его ботинки, говорю, что день был тяжелый. Слишком уж много чего навалилось.

– Мне просто нужно побыть одной, – говорю я ему, больше всего на свете желая, чтобы Коннор ушел. Чувствую себя крайне неуютно, в животе возникает ощущение, будто что-то не так. И на этот раз дело не только в алкоголе. Это нечто большее. Близость Коннора ко мне, бесцеремонность его рук… Я знаю, что это Коннор наблюдал за мной через окно, пристально смотрел, ничего не говоря. Что он увидел?

Коннору это не нравится. Он качает головой и говорит:

– Тебе нельзя сейчас оставаться одной, Клара. Ты и я – вот и все, что от нас осталось. Мы должны держаться вместе.

После чего опять тянется и хватает меня за руку, крепко сжимая, чтобы я не могла ее выдернуть.

– Мы не должны оставаться одни в такое время. – И, проводя рукой по моим волосам, шепчет: – Ты все равно всегда была слишком хороша для него.

И хотя после подтверждения моих подозрений касательно неверности Ника это должно было меня успокоить, подобные слова представляются мне довольно странными. Коннор – лучший друг Ника. Мы не говорим ничего плохого о наших лучших друзьях, особенно когда их уже нет в живых.

И тут я вдруг вспоминаю то лето, когда была беременна Мейси, те первые дни, когда об этом знали только мы с Ником и все еще боялись поделиться с кем-нибудь этой новостью или сглазить ее. Это было на самом раннем сроке беременности, хотя безжалостная утренняя тошнота наконец отступила, когда я миновала мост между первым и вторым триместрами. Впервые за долгое время я чувствовала себя хорошо, желтушный цвет лица опять сменился более-менее нормальным, и все же меня по-прежнему одолевали страхи, которыми я еще не поделилась с Ником. Я забеременела раньше, чем ожидалось – мы с Ником планировали дождаться нашего тридцатилетия, чтобы зачать ребенка. И все же нам было чуть за двадцать, и вот пожалуйста – вскоре нам предстояло стать родителями. Называть Мейси ошибкой, наверное, слишком жестко, хотя именно ею она и была: неправильный выбор даты, забытая противозачаточная таблетка, романтическая ночь с бутылкой дорогого красного вина… Я не была уверена, готова ли стать матерью, хотя никогда не говорила об этом Нику, который был так рад стать отцом, что чуть не лопался от гордости.

Вместо этого я рассказала об этом Коннору – одним теплым летним вечером, на садовой вечеринке дома у нашего общего друга, где я была единственной, кто не употреблял спиртное, и Коннор наткнулся на меня на кухне, когда я пила воду из-под крана и пыталась не расплакаться. Я призналась ему в своей беременности – в том, что мне страшно становиться матерью, что в голове у меня только и мыслей, что о том, как все может пойти не так. Нести ответственность за жизнь другого человека – непростая задача. Я не была уверена, что справлюсь с ней.

Но слова Коннора оказались вполне здравыми. «В самый первый раз никто не знает, что делать и как себя вести, – сказал он. – Ты умная женщина, Клара. Ты со всем разберешься». А потом обнял меня, пока я плакала. Гладил меня по волосам и утешал. Сказал мне, что я буду самой лучшей матерью на свете, что в мире нет ничего такого, что оказалось бы мне не под силу.