Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 31)
На кухне ярко сияет свет – резким контрастом с темнотой, которая быстро сгущается снаружи. Мы сейчас как на ладони. И я с телефоном в руке, и Мейси, которая цепляется мне за ногу. Не того ли кто-то и хочет – чтобы мы были выбиты из колеи, сбиты с толку, напуганы? Может, кто-то и вправду притаился на заднем дворе? Нерешительно подхожу ближе к окну, лишь наполовину прикрытому жалюзи, и быстро обшариваю взглядом задний двор, опасаясь деревьев. Их тут около дюжины, а то и больше – больших, высоких дубов и кленов, достаточно толстых, чтобы мужчина или женщина могли стоять за ними, оставаясь незамеченными. Идеальное укрытие.
Уже собираюсь отправить Мейси в другие комнаты дома, чтобы она помогла опустить жалюзи, но тут опять гремит гром, совершенно неожиданно, и Мейси взвизгивает, словно пар, который вдруг вырывается из свистка закипевшего чайника. Прижимаю руку ей ко рту и еще раз спрашиваю в телефон, отчаянно желая узнать, кто эта женщина на другом конце провода:
– Кто вы?
Сердце у меня частит; чувствую, что при любом неожиданном звуке или движении тоже могу вдруг взвизгнуть, как и Мейси. «Ш-ш, тихо!» – шепчу я ей и медленно убираю руку. Но прежде чем женщина на другом конце линии успевает ответить, от двери доносится какой-то скрежещущий звук, как будто кто-то вырывает из нее гвозди, и я чувствую, как кровь у меня стынет в жилах, а ноги подкашиваются. Слышу, как Мейси, которая по-прежнему крепко обхватывает своими маленькими ручками меня за ногу, так что я едва могу ходить, тихонько произносит:
– Мамочка, там за дверью какой-то человек… Мужчина.
– Мужчина? – переспрашиваю я, зная, что с такого расстояния Мейси не могла никого увидеть за дверью, а уж тем более понять, мужчина это или женщина. На кухне нас вообще не видно снаружи, нас невозможно разглядеть из-за узорчатого рифленого стекла на входной двери, однако Мейси заверяет меня с едва заметным кивком, что у входной двери стоит какой-то мужчина – на голове у него шапка, а на руках перчатки.
– Шапка и перчатки? Летом? – недоверчиво уточняю я, понимая, что это просто не может быть правдой. Несмотря на грозу, на улице слишком жарко и влажно для шапки и перчаток.
– Стой здесь, – приказываю я Мейси, после чего отрываю ее пальчики от своей ноги и направляюсь к входной двери, хотя больше всего на свете мне хочется сейчас забраться под кухонный столик и затаиться там. Но мне нельзя позволить Мейси увидеть, что я напугана. Прошу женщину в телефоне подождать и выхожу из кухни, еще раз велев Мейси оставаться на месте, проскальзываю мимо отключенного пульта сигнализации, которая уже три года как не работает – с тех пор как мы с Ником решили, что глупо платить за то, чтобы без толку держать эту систему в режиме охраны, – и смотрю сквозь волнистое стекло на мир снаружи. Оглядываю двор, пытаясь понять, нет ли там кого-нибудь – прежде всего того мужчины в шапке и перчатках, которого якобы видела Мейси.
Однако, насколько я могу судить, никого там нет.
Но тут непонятный шумок слышится опять, как будто что-то скребет прямо по деревянной дверной панели, и я вздрагиваю, невольно вскрикнув. Из кухни сразу же доносится хныканье. Делаю глубокий вдох и собираюсь с духом, чтобы чуть-чуть приоткрыть входную дверь, вплотную привалившись к ней, чтобы при необходимости быстро захлопнуть ее.
Но в этом нет нужды.
С облегчением выдыхаю, поняв, что это всего лишь длинный побег плюща, который то и дело задевает за дверь под порывами ветра. Там никого нет, но я опять думаю об открытом пространстве нашего заднего двора, о том мужчине в шапке и перчатках и гадаю, правда ли это. Так видела Мейси какого-то мужчину или нет? Это был мужчина из мультика вроде того дружка Любопытного Джорджа – Человека в Желтой Шляпе? Это его Мейси имеет в виду? Я не знаю. Не прячется ли кто-нибудь сейчас за этими деревьями, глядя в бинокль на Мейси, Феликса, Харриет и меня? Ловлю себя на том, что жалею о нашей с Ником беспечности, из-за которой не могу включить охранную сигнализацию прямо сейчас, подарив себе ложное чувство безопасности от сознания того, что за нашим домом кто-то дистанционно присматривает.
– Кто вы? – опять спрашиваю свою собеседницу, и прямо в этот момент очередной раскат грома с треском распарывает небо. На другом конце провода отчетливо слышен звук падения и бьющегося стекла. В наш разговор влезает грубый мужской голос, напугав меня даже на расстоянии. «Блин!» – слышу я.
– Давайте я вам попозже перезвоню, – умоляюще произносит женщина, но я говорю, что нет. Произношу это громче, чем хотела, буквально выкрикнув это слово, так что даже Харриет поднимает на меня глаза, а хвост у нее прячется где-то между задними лапами от страха.
– Нет!
Уши у Харриет опускаются; вид у нее виноватый. Она думает, что я кричу на нее. Харриет – собака из приюта, у нее непростое прошлое, она легко пугается и имеет привычку всегда путаться под ногами, чтобы мы вдруг не решили ее бросить. До того как она стала моей, Харриет была собакой Ника. Ник и нашел ее, привлеченный какой-то трогательной социальной рекламой, касающейся бездомных и брошенных домашних животных, увиденной по телевизору. Он сказал, что поедет куда-то по делам, а когда вернулся домой, у его ног терлась собака, жалкое создание с клочковатой шерстью, все еще заживающей после заражения клещами, и выпирающими костями, которые должны были быть скрыты под слоем жира и мышц, однако не были. Похоже, это животное было совершенно истощено. Я не хотела оставлять ее. Сказала, что нет. Была большая вероятность того, что эта собака все равно не выживет. Но была зима, и погода на улице стояла отвратительная; с неба повалил густой снег. «Завтра отвезешь ее назад», – сказала я, но к утру передумала.
– Пожалуйста! – умоляю я. – Пожалуйста, скажите мне, кто вы!
– Завтра. Давайте завтра встретимся, – отвечает мне женщина, быстро шепча в трубку. На линии потрескивание помех, и я боюсь, что потеряю ее из-за грозы. – На Двести сорок восьмой улице есть парк. Рядом со Сто одиннадцатой. Коммишинерс-парк. Я буду там.
– Я знаю это место, – выдавливаю я. Я и вправду хорошо его знаю. Мы с Мейси много раз бывали там. Для Мейси это «бегемотовый парк». Она вообще называет такие места по тем аттракционам, которые ей там приглянулись, – бегемотовый парк, китовый парк… В этом есть гигантский голубой бегемот, по которому дети могут лазить: залезать ему в зад и вылезать из пасти.
– Во сколько? – спрашиваю я и на всякий случай повторяю еще раз: – Во сколько? – опасаясь, что она может и не ответить, потому что, вполне возможно, уже дала отбой.
– В одиннадцать, – говорит женщина, а затем на другом конце провода повисает тишина, которую через пару секунд прорезает еще один удар грома, отчего Харриет вздрагивает и поджимает хвост, а Мейси вскрикивает.
Первую половину ночи я не спала, а большей частью таращилась в окно, за которым лил дождь, обшаривая взглядом задний двор в поисках мужчины в шапке и перчатках. Все-таки что-то явно вызвало в голове у Мейси этот образ. Или это была просто иллюзия, плод воображения маленькой девочки? Я не могу сказать этого наверняка, но по мере того, как ночь тянется дальше, а никаких мужчин так и не появляется, я начинаю сомневаться в достоверности слов, слетающих с уст Мейси. Я хочу встряхнуть ее, спящую, разбудить и потребовать ответа: действительно ли она видела мужчину в шапке и перчатках или же все это выдумки?
И вот в два часа ночи, после четырех беспокойных часов, проведенных то в постели, то у окна, я решаю, что нельзя полагаться на волю случая. Я должна знать.
Убедившись в том, что дети спокойно спят, спускаюсь по лестнице, просовываю босые ноги в старые рабочие ботинки Ника, а руки – в рукава его непромокаемого плаща, нахожу фонарик и выхожу на улицу навстречу грозе.
Я должна знать.
Харриет нерешительно следует за мной, и по этой причине я не чувствую себя такой напуганной и одинокой. Закрываю входную дверь и запираю ее, опустив ключи в карман дождевика. Стою у двери и прислушиваюсь, не послышится ли из-за нее детский плач, но вроде все тихо. Натягиваю капюшон плаща на голову, но ветер тут же срывает его обратно, обдав меня потоком холодного воздуха. Когда я выхожу с крытого крыльца, дождь хлещет в меня со всех сторон одновременно. Проходит не больше минуты или двух, а я уже насквозь промокла и замерзла.
Свечу себе под ноги фонариком, чтобы ни на что не наткнуться. Харриет следует за мной по пятам, и я не знаю, кто нервничает больше, она или я.
С каждым шагом я все глубже погружаюсь в грязь, которая налипает на подошвы моих ботинок, затрудняя передвижение. Я тону, как в зыбучем песке, по-прежнему обшаривая взглядом участок в поисках каких-либо признаков мужчины в шапке и перчатках. Он здесь? Или был здесь?
Я сама не знаю, что ищу. Дрожу и внутри, и снаружи, замерзшая, промокшая и напуганная, молясь, чтобы ничего не найти, чтобы в конце этой экспедиции я смогла списать мужчину в шапке и перчатках на плод воображения Мейси и не позволить ему завладеть моими мыслями. «Никого здесь нет», – старательно пытаюсь убедить я себя, жалея, что не осталась в постели, что не завернута сейчас в одеяло рядом с Мейси и Феликсом, в тепле и сухости. Однако сейчас я здесь, в темном дворе, и когда в небе в очередной раз гремит гром, а вспышка молнии озаряет ночь, я вскрикиваю от испуга, почти уверившись, что вижу перед собой