Мэри Кларк – Розы для возлюбленной (страница 9)

В районе того другого своего обиталища немногочисленные его соседи знали Джесона как личность весьма скрытную, не проявляющую ни малейшего интереса к установлению знакомств, к общению. В этот свой второй дом Джесон пускал лишь горничную да при необходимости ремонтных рабочих, но даже эти люди не знали и не могли знать ценности некоторых находившихся в доме предметов.

Если особняк в Элпине отличался изысканностью, то роскошь, скрытая в доме в Кэтскилзе, была просто потрясающей, ибо именно в Кэтскилзе Джесон хранил главное из награбленного — те предметы, с которыми расстаться был просто не в силах. Каждый предмет мебели был здесь сокровищем. На одной из стен, например, прямо над буфетом работы мастера Шератона висела картина кисти Фредерика Ремингтона. На самом же буфете сверкала ваза из коллекции Пичблоу.

Все купленное для поместья в Элпине приобреталось на деньги, вырученные от продажи награбленного. При этом здесь, конечно же, не оставлялось ничего из того, что могло бы вдруг привлечь внимание какого-либо гостя, обладающего фотографической памятью на некогда украденные у него вещи. По поводу любого находящегося в Элпине предмета Джесон мог сказать с легкостью и уверенностью: «Да, красивая вещь, не правда ли? Я приобрел это на аукционе „Сотби“ в прошлом году» или, например «За этим я съездил в округ Бакс, там распродавалось поместье Паркеров».

Единственную ошибку Джесон совершил десять лет назад в том же Элпине, когда приходящая по пятницам горничная рассыпала содержащиеся в ее записной книжке листочки. Она собрала тут же почти все из них, кроме одного. Того, на котором были выписаны шифры к замкам четырех особняков, располагавшихся неподалеку. Джесон списал все эти шифры, а листочек умудрился вставить в записную книжку до того, как горничная спохватилась. С собой совладать Джесон тогда не смог: он ограбил все четыре дома — поместья Эллотов, Эштонов, Донателли и, наконец, Реардонов. Джесон до сих пор не мог без дрожи вспоминать то, как едва не попался той ужасной ночью…

С тех пор прошло уже много лет, Скип Реардон давно был в тюрьме, возможности апелляций по его делу исчерпаны. А у Джесона опять все стало хорошо. Вот и сегодняшняя вечеринка была в самом разгаре. Джесон улыбался, принимая нескончаемые потоки комплиментов, лившихся из уст Элис Бартлетт Кинеллен.

— Надеюсь, что и Бобу удастся прийти, — сказал ей Джесон.

— Да-да, он обязательно придет. Он знает, что я не люблю, когда меня подводят.

Элис была красивой блондинкой, похожей на знаменитую актрису, принцессу Монако, Грейс Келли. Правда, в ней не присутствовало ничего от шарма и душевности погибшей принцессы. Элис Кинеллен была холодна, как лед. «Какая же она зануда и эгоистка! — думал Джесон. — Как только Кинеллену удается терпеть ее?»

— Он сейчас ужинает с Джимми Уиксом, — сообщила Элис, потягивая шампанское. — Вот здесь у него все это дело. — Она ладонью провела по горлу.

— Что ж, надеюсь, что и Джимми тоже появится, — Джесон говорил совершенно искренне. — Мне он нравится. — Он знал, конечно, что Джимми не придет. Уикс многие годы уже не появлялся ни на одной из его вечеринок. Более того, он старался вообще держаться подальше от Элпина после убийства Сьюзен Реардон. Возможно, потому, что именно здесь, в Элпине, на одной из вечеринок в особняке Джесона Эрнотта, Джимми Уикс повстречал Сьюзен.

СРЕДА, 25 ОКТЯБРЯ

16

Было видно, что Френк Грин раздражен. Улыбка, в которой он так любил демонстрировать свои недавно подремонтированные зубы, ни разу не показалась на его лице, пока он пристально смотрел и слушал сидевшую по другую сторону стола Керри. «Видимо, это именно та реакция, которой мне и следовало ожидать, — подумала Керри. — Я должна была предвидеть, что Френк меньше всего захочет, чтобы под сомнение ставилось именно то дело, которое создало ему репутацию. Особенно сейчас, когда все говорят о том, что он выдвинет свою кандидатуру на пост губернатора».

Прочитав газетные вырезки по делу об «убийстве возлюбленной», Керри долго не могла заснуть. Все решала, как же ей поступить с доктором Смитом. Следует ли напрямую обратиться к нему, в упор выспросить у него все о дочери, спросить, почему он вновь и вновь дает другим женщинам ее лицо.

Скорее всего, он в ответ просто вышвырнет ее вон, отрицая все и вся. Скип Реардон обвинил Смита во лжи, в лживых показаниях по поводу гибели дочери. Однако, если доктор действительно тогда соврал, он уж точно не признается в этом Керри сегодня, по прошествии стольких лет. В любом случае, даже если ложь и подтвердится, главным вопросом останется «почему»? Почему он солгал?

Засыпая, Керри пришла-таки к выводу, что лучше всего начать с обращения с вопросами к Френку Грину, коли он участвовал в том деле в роли обвинителя. Пока Керри объясняла Грину причины своего интереса к делу Реардонов, она имела достаточно времени, чтобы понять, что поставленный ею главный вопрос — «Не думаете ли вы, что доктор Смит мог и солгать, давая показания против Скипа Реардона?» — не вызовет ни дружеского понимания, ни желания помочь со стороны прокурора.

— Керри, — проговорил Грин, — именно Скип Реардон убил свою жену. Он знал, что она погуливает. Как раз в день убийства он вызвал к себе бухгалтера, чтобы выяснить, сколько ему будет стоить развод, и очень расстроился, когда узнал, что развод — дело страшно дорогое. Сам он был человеком богатым, а вот Сьюзен бросила прибыльную карьеру манекенщицы и стала домохозяйкой. Поэтому по закону ему пришлось бы выложить немалую сумму, чтобы обеспечить ее после развода. Так что постановка под сомнение правдивости показаний доктора Смита сегодня есть не что иное, как потеря времени и никчемная трата денег налогоплательщиков.

— Но с доктором Смитом не все чисто, — упорствовала Керри. — Френк, я не пытаюсь создать вам неприятности. Я больше, чем кто-либо, хочу, чтобы убийца получил по заслугам, но, я клянусь вам, что Смит — нечто большее, чем убитый горем отец. Он почти сумасшедший. Видели бы вы выражение его лица, когда он мне и Робин читал лекцию о том, как надо оберегать красоту, как одни люди красоту получают даром, другие же должны достигать ее.

Грин взглянул на часы.

— Керри, ты только что завершила крупное дело. Скоро примешься за следующее. Тебя явно ждет пост судьи. Мне жаль, что Робин попала на прием именно к отцу Сьюзен Реардон. Он, кстати, вовсе не был идеальным свидетелем обвинения. Хотя бы потому, что, когда он говорил о своей дочери, в его голосе не проявлялось ни капли чувства. Да и вообще он был так холоден, так бесчувствен, что я просто удивился, когда присяжные поверили его показаниям. Так что сделай одолжение и забудь это дело.

Стало ясно, что Грин больше не хочет продолжать разговор. Керри поднялась со словами:

— Как бы то ни было, я решила проверить, все ли правильно делает доктор Смит с Робин. Джонатан подыскал мне другого пластического хирурга.

Вернувшись в свой кабинет, Керри попросила секретаршу не соединять ее ни с кем, долго сидела и смотрела в никуда. Она могла понять тревогу Френка Грина в связи с тем, что ставила под сомнение его ключевого свидетеля по делу об «убийстве возлюбленной». Всякий намек на то, что по этому делу суд ошибся, мог отрицательно сказаться на популярности Френка, подпортить его имидж потенциального губернатора.

Возможно, доктор Смит является лишь глубоко страдающим отцом, способным использовать свои профессиональные способности для воссоздания черт дочери, размышляла Керри, а Скип Реардон — всего лишь один из бесчисленных убийц, говорящих «я не убивал».

«Пусть так, — думала Керри, — все равно я не могу этого так оставить». В субботу, когда она поведет Робин на прием к хирургу, которого порекомендовал ей Джонатан, она спросит его, может ли кто-то из его коллег даже просто задуматься над тем, чтобы начать создавать разным женщинам одно и то же лицо.

17

В шесть тридцать вечера того же дня Джоф Дорсо с неприязнью посмотрел на стопку записок о телефонных звонках, поступивших на его имя, пока он находился в суде. Зрелище его не вдохновило, и он отвернулся. Из окон его кабинета в Ньюарке открывался великолепный вид неба над Нью-Йорком. Только этот вид и мог принести душе покой после изматывающего дня работы в суде.

Джоф любил город. Родился он на Манхэттене, там и рос до одиннадцати лет. Потом родители переехали в Нью-Джерси. Так что ему казалось, что родина его — по обоим берегам Гудзона, и факт этот очень нравился ему.

Джофу было тридцать восемь лет, он был высок и строен, обладал крепким телосложением, совсем не соответствовавшим его любви вкусно поесть. Пышные черные волосы и оливкового цвета кожа выдавали итальянское происхождение. А вот ярко-голубые глаза были явно от бабушки — наполовину ирландки, наполовину англичанки.

Будучи старым холостяком, он и выглядел, как таковой: выбор галстуков в основном оказывался неудачным, да и прочая одежда всегда была чуточку мятой. Кипа писем и записок, предназначенных Джофу, подтверждала, однако, что он имеет репутацию прекрасного адвоката, специализирующего на защите клиентов по уголовным делам, а также свидетельствовала об уважении, которое питали к нему коллеги-юристы.