Мэри Эго – Цепная лисица (страница 24)

Алек и Тина связаны тонкой, как паутина, сетью — первым ростком любви. Она соединяет их губы, их руки, их сердца. Гнев, зародившись в Тине, горячей искрой ранит Алека, и наоборот. Хрупкая связь звенит от напряжения, готовая порваться от любого неосторожного слова.

“Действительно, три хвоста”, — по-деловому хмыкает кошка. Кажется, её совсем не волнует ни чужеродная тень, ни откровенная сцена ссоры. — “Никогда бы не подумала, что это возможно при таком молодом ядре. Ты не перестаёшь меня удивлять. Судя по тому, что тут хвосты при тебе, а рана всё равно имеется — потеря хвостов не была их первопричиной, а только расширила края. Но всё равно интересно, как ты хвостики потеряла… Посмотрим?”

Кора остервенело мотает головой и пятится, едва не спотыкаясь о спутницу, обхватывает себя руками. Призрачные уши до предела прижаты к голове, лицо становится звериным — призрачная настороженная лисья морда. В груди у девочки невыносимо давит и ноет, точно разболелся старый шрам. Кисло-горький привкус заполняет рот — это вкус вины и скорби. Кошка вьётся у её ног, уговаривая:

“Да прекрати ты шарахаться от каждого шороха! Посмотрим ещё немного. Метка проклятия не способна нам навредить. Так, напугает немножко. Ко мне многие обращаются с подобными. Твоя, конечно, выглядит немного больше обычной, но снять — минутное дело. Вернёмся — так и быть, почищу тебя. Была бы ты покрепче — и сама бы смогла изгнать”, — в голос кошки пробиваются беспокойные нотки. Что-то не в порядке и она это чувствует, но разобраться “что именно” пока не получается.

Кора часто дышит, как загнанный в угол зверёныш, зажмуривается, не в силах смотреть на то, что произойдёт дальше.

Тем временем Алек, не глядя под ноги, бежит по краю. За ним, оставляя на бетоне чёрные кляксы следов, гигантским пауком крадётся тень. Она переползает за спину рыжему Псу, нависает и… взрывается вспышкой тьмы, толкая подростка ударной волной, хоть и слабой, но достаточной, чтобы изменить судьбу одного мальчишки.

Алек, взмахнув руками по широкой дуге, заваливается за край крыши.

Кошка едва не подпрыгивает от удивления. Тина из воспоминания испуганно вскрикивает, и вместе с ней, подняв лисью морду к небу, взвывает раненым зверем Кора. Прежде слабая паутина чувств между подростками вспыхивает, точно от электрического разряда, и наполняется силой, затвердевая, как остывший металл. Алек зависает в воздухе, словно подвешенная на верёвочках марионетка.

Тина-подросток бежит, она уже рядом, но вес Алека слишком велик, нити трещат и начинают рваться. Одна. Вторая. Осталась только самая яркая нить — та, что связывает сердца подростков. Эта последняя нить берёт начало в паре сантиметров от раны, что зияет в груди Эмона.

Тина прошлого напряженно протягивает руку. Не достать! Её Эмон скулит. Призрачная пятипалая лапа Лисицы тянется за границы тела, хватает Пса за ворот куртки и с рычанием дёргает вверх, на крышу. В тот же момент с треском, с какой рвётся изношенная ткань, лопается последняя нить.

Алек уже в безопасности — лежит на спине, а рядом катается по бетону и корчится, точно в припадке, Тина. Её глаза выпучены, пальцы скрёбут грудину, впиваясь в свитер и кожу под ним, челюсти стиснуты так, что можно расслышать, как скрипят зубы. Дыра в груди её Эмона разрастается. Границы раны крошатся, как сухое печенье, и проваливаются внутрь, исчезая в черноте. А из центра дыры вместе с ударами сердца мощными толчками вытекает нечто похожее на ртуть, образуя на бетоне аккуратную серебряную лужицу.

Хвосты Тины прошлого бледнеют, точно теряя краску. Воронка ширится. В небо вырывается истошный крик — это Тина запоздало вопит от боли. Тень, медленно, но неотвратимо подбирается к разлитому свету. Она ослабла от прикосновения к физическому миру, но с каждым новым криком Тины движения Тени становятся резче, а очертания — чётче.

Алек замер, не смея даже дышать, его глаза широко раскрыты, в них плещется ужас, губы перекошены страхом. Тьма уже рядом, ещё миг и … Вдруг Алек, с рычанием подтягивается ближе к Тине и порывисто протягивает руку к разлитой энергии. Та, точно её коснулись сухой губкой, мгновенно впитывается в душу Пса, вплетаясь в неё серебряным узором. На кончике хвоста, рядом с рыжей пушистой кисточкой, наливаются светом две белые кисточки поменьше.

Тьма ревёт, теряя форму, обрушиваясь на бетон сотнями пауков. Она снова не получила того, что хотела. Смоляные твари набрасываются на Алека, впиваясь в его Эмона чёрными жалами, словно пытаясь вырвать то, что он забрал. Подросток крепко прижимает локти к груди, пряча испуганное лицо в ладонях. По его щекам черчат дорожки беззвучные слёзы.

Кошка тихонько тянет Кору за платье, показывая на разбитые бутылки в паре шагов. Прежде чем тьме удаётся их заметить, кошка с девочкой бесшумно исчезают, провалившись в осколки, как в зыбучие пески.

***

Миг перехода и они уже выходят из настенного зеркала, ступают на линялый ковёр, оказываясь в тёмной комнате спящего дома. Через окно в помещение едва проникают тусклые отблески фонарей, освещая узкую пустую кровать, огромный, до потолка, платяной шкаф с массивными резными дверцами и девочку восьми лет, стоящую в паре шагов от Коры и кошки. Босые ноги девочки выглядывают из-под длинной в пол ночнушки, волосы — гладкие и тёмные, как горький шоколад, почти достают до поясницы, в руках — свёрнутый в рулон маленький красный плед в белый горошек, который Тина выпросила у мамы на блошином рынке пару дней назад.

У Эмона девочки за спиной три красивых, пушистых хвоста, но дыра всё ещё уродует тело Лисы. Рана меньше, размером с небольшое яблоко, и располагается точно по центру груди. Зловещей тени нигде не видно.

Кошка косится на Кору, говорит устало: “Ну, хоть проклятия тут нет, видимо ты заработала его позже. Признаю, с ним не всё так просто, как думалось. Честно говоря, я вообще не встречала проклятий, способных контактировать с физическим миром. Ну да позже разберёмся с твоими странностями. Тут нам делать нечего. Дыра появилась не сейчас, так что придется отправиться глубже”.

Кора и не думает слушать наставления кошки, она следит за маленькой Тиной, которая тем временем, судорожно вздохнув и крепче прижав плед, медленно открывает дверь комнаты, замирая при малейшем скрипе петель. На дрожащих ногах она крадётся по короткому коридору к прихожей. Кора следует за ней, и кошка, недовольно мяукнов, устремляется следом.

Стоит двери в прихожую открыться, как в нос присутствующим ударяет кислый запах мочи и рвоты. На паркете прямо у входной двери лежит мужчина с помятым лицом, длинной, воспалённой царапиной на щеке, крупным, пористым, посиневшим носом и такими же крупными посиневшими губами. Впалые щёки густо заросли недельной колючей щетиной, по полу растеклась уже подсохшая вонючая лужа. От пьянчуги разит перегаром в перемешку с мятной жвачкой, которой он надеялся обмануть жену. Все вместе запахи составляют жуткую какофонию, от которой щиплет глаза, а нос намертво закладывает.

Эмон мужчины — чёрный косматый Пёс — крепко спит. Очертания Эмона смазаны, синюшный язык вывалился наружу, шерсть свалялась.

Кошка с Корой стоят в паре шагов за спиной маленькой Тины и молча наблюдают, как та, не обращая внимания на грязный пол и жуткий запах, опускается на колени и нежно кладёт ладонь на лоб отца и тут же, словно обжёгшись, отдёргивает руку. Решительно нахмурив брови, девочка разворачивает плед и, то и дело оглядываясь и замирая, как пуганая мышка, принимается укрывать отца. Как вдруг с её детских пальчиков соскальзывает тёмный сгусток.

Он скользит по покрывалу и перебирается на спящего мужчину, скатывается к правому глазу и всасывается прямо под веки спящему.

Нога мужчины конвульсивно дёргается. Маленькая Тина вздрагивает и отшатывается в испуге, но отец, не размыкая век, резким точным движением, которого не ожидаешь от пьяного, хватает её за руку. Он приподнимается, и открывает правый глаз. От туда на маленькую Тину смотрит сама тьма.

— Это ты виновата, — скрежещет мужчина и трясёт дочь так рьяно, словно пытается смешать коктейль из костей и крови. — Виновата в том, что я сдохну здесь сегодня как грязная шавка! Как кусок мусора! Ты. Виновата. Маленькая дрянь. Убир-р-райся… — Его ладонь разжимается и Тина откатывается к стене, тут же вскакивает — в голубых глазах стоят слёзы испуга.

Громко шлёпая босыми ногами по паркету, она улепётывает на кухню. Плед остаётся лежать у порога рядом с мужчиной, который теперь смотрит на застывшую в ужасе Кору.

— “Он не должен нас видеть”, — шипит кошка, отступая.

Мужчина ухмыляется, демонстрируя зубы и вдруг, подтягивается на руках в сторону Коры. Голова его Эмона безвольно болтается из стороны в сторону, глаза плотно пса закрыты, точно он продолжает спать.

Кошка подскакивает, как ужаленная, испуганно шепчет: “Бежим!” Кору не нужно уговаривать, и они вместе несутся по коридору в детскую комнату к зеркалу из которого вышли. Кошка первой прыгает в отражающую гладь, Кора тоже шагает за грань, как вдруг холодная, как лёд, рука цепляется за её щиколотку.

Подавившись вскриком, Кора падает, а мужчина шатаясь, поднимается на ноги.

Он крупнее и выше, чем должен быть нормальный человек. Его голова упирается в потолок, а чёрный глаз, который захватила тьма, разрастается на всё лицо, точно глаз циклопа. Мужчина отрывает Кору от пола, и та висит вверх ногами, беспомощная, как букашка попавшая в сети к прожорливому пауку. Волосы метут по ковру, платье задирается к подмышкам, открывая взгляду огромную воронку в груди девочки, уходящую в черноту.