Мэри Додж – Серебряные коньки (страница 36)
Тетушка Бринкер ответила ему только взглядом. Этого ему было довольно.
– Ну, Волленховен…
О, этот футляр со страшными инструментами! Ассистент взял их в руки.
Гретель, глазами, полными слез, смотревшая из своего чулана в дверную щель, больше не могла сидеть тихо.
Она как бешеная ворвалась в комнату, схватила свой капор и выбежала из дому.
Глава XXXIII
Гретель и Хильда
Началась большая перемена. При первом же ударе школьного колокола канал, казалось, издал громовый крик и сразу ожил, усеянный мальчиками и девочками. Этот хитрец, так мирно сверкавший под полуденным солнцем, как будто только и ждал сигнала от школьного колокола, чтобы тотчас же встрепенуться и заиграть сменой блистательных превращений.
Десятки пестро одетых детей сновали на коньках по каналу. Их жизнерадостность, подавляемая в течение всего утра, изливалась теперь в песнях, криках и смехе. Ничто не мешало потоку веселья. Ни одной мысли об учебниках не вылетело вместе с детьми на вольный воздух. Латынь, арифметика, грамматика – все на целый час заперты в сумрачном классе. Пускай учитель, если хочет, сам станет именем существительным, хотя бы собственным, – они, дети, будут веселиться! Когда кататься так хорошо, как сейчас, не все ли равно, где находится Голландия: на Северном полюсе или на экваторе? Что касается физики – к чему утруждать себя инерцией, силой тяготения и тому подобным, когда только о том и думаешь, как бы тебя не опрокинули в толкотне!
В самом разгаре веселья кто-то из ребят крикнул:
– Это что такое?
– Что? Где? – зазвучали десятки голосов.
– Как, вы не видите? Вон там, у «дома идиота», что-то темное…
– Я ничего не вижу, – сказал один из мальчиков.
– А я вижу! – закричал другой. – Это собака!
– Где собака? – послышался пискливый голосок, уже знакомый нам. – Никакой собаки там нет… просто куча тряпья.
– Эх ты, Воост, – резко возразил другой мальчик, – опять попал пальцем в небо! Да это гусятница Гретель ищет крыс.
– Ну и что же? – пискнул Воост. – А разве она не куча тряпья, хотел бы я знать?
– Ха-ха-ха! Молодец, Воост! Получишь медаль за остроумие, если будешь продолжать в том же духе.
– Но, будь здесь ее брат Ханс, ты получил бы кое-что другое. Держу пари, что получил бы! – сказал один закутанный малыш, страдающий насморком.
Однако Ханса здесь не было, поэтому Воост мог позволить себе опровергнуть обидное предположение.
– А кто на него обращает внимание, сопляк-чихала? Да я в любую минуту вздую дюжину таких, как он, и тебя в придачу!
– Ты вздуешь? Ты? Ну, это мы еще посмотрим! – И в доказательство своих слов «сопляк» во весь опор покатил прочь.
Тут поступило предложение погнаться за тремя самыми старшими учениками, и все, друзья и враги, хохоча до упаду, быстро объединились для общей цели.
Из всей этой радостной толпы только одна девочка вспомнила о темной маленькой фигурке, что лежала у «дома идиота».
Бедная, перепуганная Гретель! Она не думала о школьниках, хотя их веселый смех доносился до нее, как сквозь сон… «Как громки стоны за этим завешенным окном!» – думала она. Неужели чужие люди действительно убивают ее отца?
При этой мысли она вскочила на ноги с криком ужаса.
«Ах, нет! – всхлипнула она и снова опустилась на бугорок мерзлой земли, на котором сидела все время. – Мама и Ханс там. Они позаботятся о нем. Но какие они были бледные! Даже Ханс – и тот плакал!.. Почему старый сердитый меестер оставил его, а меня услал? – недоумевала она. – Я прижалась бы к маме и поцеловала бы ее. После этого она всегда гладит меня по головке и ласково говорит со мной, даже если перед тем сердилась… Как сейчас стало тихо! Ах, если умрут и отец, и Ханс, и мама, что я тогда буду делать?» И Гретель, дрожа от холода, закрыла лицо руками и зарыдала так, словно сердце у нее разрывалось.
За последние четыре дня бедной девочке пришлось нести непосильное бремя. Все это время она была для матери послушной маленькой служанкой. Днем утешала и подбодряла бедную женщину, помогая ей во всем, а долгими ночами дежурила вместе с нею. Она знала, что сейчас происходит что-то ужасное и таинственное, такое ужасное и таинственное, что даже ласковый, добрый Ханс не решился объяснить ей, в чем дело.
Потом явились и другие мысли. Почему Ханс ничего не сказал ей? Как не стыдно! Она не ребенок. Это она отняла у отца острый нож. Она даже отвлекла его от матери в ту ужасную ночь, когда Ханс, хотя он такой большой, не смог ей помочь. Так почему же с ней обращаются так, словно она ничего не умеет?
О, как тихо… и какой холод, какой жестокий холод! Если бы Анни Боуман не ушла в Амстердам, а осталась дома, Гретель не чувствовала бы себя такой одинокой. Как мерзнут ноги… Не от этих ли стонов ей кажется, будто она плывет по воздуху?..
Нет, так не годится… Матери с минуты на минуту может понадобиться ее помощь!
С трудом приподнявшись, Гретель села прямо, вытерла глаза и удивилась – удивилась, почему небо такое яркое и синее, удивилась тишине в домике и больше всего смеху, который то громче, то тише раздавался вдали.
Вскоре она снова упала на землю, и мысли все больше мешались и путались в ее помутившейся голове.
Какие странные губы у меестера! Как шуршит гнездо аиста на крыше, словно нашептывая ей что-то! Как блестели ножи в кожаном футляре – пожалуй, еще ярче, чем серебряные коньки. Если б она надела новую кофту, она бы так не дрожала. Эта новая кофта очень красивая… Единственная красивая вещь, которую Гретель носила в жизни. До сих пор Господь хранил ее отца. Он и теперь сохранит, только бы ушли те двое.
Ах, сейчас меестеры очутились на крыше! Они карабкаются на самый верх… Нет… это мама и Ханс… или аисты… Темно, ничего не разберешь. А бугорок трясется и качается так странно… Как нежно поют птички! Это, наверное, зимние птички – ведь воздух прямо кишит ледяными снежинками… Да тут не одна птичка… их целых двадцать… «Послушай их, мама!.. Разбуди меня, мама, перед состязаниями… я так устала все плакать и плакать…»
Чья-то рука твердо легла на ее плечо.
– Вставай, девочка! – крикнул ласковый голос. – Нельзя так лежать, ты замерзнешь.
Гретель медленно подняла голову. Хильда ван Глек наклонилась, глядя ей в лицо добрыми прекрасными глазами. Но Гретель это не показалось странным – ведь она и раньше не раз видела это во сне. А сейчас ей так хотелось спать!
Но ей и не снилось, что Хильда будет так грубо трясти ее, поднимать насильно, – не снилось, что она услышит, как Хильда твердит:
– Гретель! Гретель Бринкер! Проснись же, проснись! – Все это было наяву.
Гретель подняла глаза. Прелестная, хорошенькая девочка все так же трясла, терла, чуть не колотила ее. Наверное, все это сон. Да нет, вот и домик… гнездо аиста… и карета меестера у канала. Теперь Гретель все видела ясно.
В руках у нее покалывало, ноги дрожали… Хильда заставила ее сделать несколько шагов. Наконец Гретель начала приходить в себя.
– Я заснула, – пролепетала она, запинаясь, и, очень смущенная, обеими руками протерла глаза.
– Да, вот именно, и слишком крепко заснула, – улыбнулась Хильда побелевшими губами. – Но сейчас тебе лучше… Обопрись на меня. Гретель… вот так… а теперь двигайся. Скоро ты настолько согреешься, что тебе можно будет сесть у огня… Давай я отведу тебя домой.
– О нет, нет, нет! Только не туда! Там меестер. Он услал меня прочь!
Хильда удивилась, но решила пока не просить объяснений.
– Хорошо, Гретель… Старайся идти побыстрее. Я уже давно заметила тебя здесь на бугорке, но думала, что ты играешь… Вот так… двигайся…
Все это время добрая девочка заставляла Гретель ходить взад и вперед, поддерживая ее одной рукой, а другой стараясь изо всех сил стащить с себя теплое пальто.
Но Гретель внезапно догадалась, зачем она это делает.
– О, юфроу! – крикнула она умоляюще. – Пожалуйста, и не думайте об этом!.. Пожалуйста, не снимайте его с себя! Я вся горю… я, право же, горю… Нет, не то чтобы горю, но меня всю как будто колет иголками и булавками… Пожалуйста, не надо!
Отчаяние бедной девочки было так искренне, что Хильда поспешила успокоить ее:
– Хорошо, Гретель, не буду. А ты побольше двигай руками… вот так. Щеки у тебя уже красные, как розы. Теперь меестер, наверное, впустит тебя.
Непременно впустит… А что, твой отец очень болен?
– Ах, юфроу, – воскликнула Гретель, снова заливаясь слезами, – он, должно быть, умирает! Сейчас у него там два меестера, а мама сегодня все молчит… Слышите, как он стонет? – добавила она, снова охваченная ужасом. – В воздухе что-то гудит, и я плохо слышу. Может быть, он умер! Ох, если бы мне услышать его голос!
Хильда прислушалась. Домик был совсем близко, но из него не доносилось ни звука.
Что-то говорило ей, что Гретель права. Она подбежала к окну.
– Оттуда не видно, – страстно рыдала Гретель, – мама залепила окно изнутри промасленной бумагой! Но в другом окне, на южной стене, бумага прорвалась… Пожалуйста, загляните в дырку.
Хильда, встревоженная, пустилась бегом и уже обогнула угол, над которым свешивалась низкая тростниковая крыша, обтрепавшаяся по краям. Но вдруг она остановилась.
«Нехорошо заглядывать в чужой дом», – подумала она. Потом тихонько позвала Гретель и сказала ей шепотом:
– Загляни сама… Может быть, он просто заснул.
Гретель бросилась было к окну, но руки и ноги у нее дрожали. Хильда поспешила поддержать ее.