Мэри Брэддон – Тайна леди Одли (страница 71)

Английский врач известил своего бельгийского коллегу, что деньги не имеют значения при создании удобств для английской леди, переданной его заботам. Поэтому месье Вэл открыл входную дверь, ведущую в величественную анфиладу комнат, включающих коридор, мощенный черным и белым мрамором, но темный и мрачный; гостиную, обитую бархатом с похоронной пышностью, не способствующей поднятию духа; и спальню со столь чудно застланной кроватью, что казалось, под одеяло невозможно было залезть, кроме как вспоров ножом стеганое покрывало.

Госпожа мрачно смотрела на ряд комнат, выглядевших достаточно уныло в тусклом свете единственной восковой свечи. Одинокое пламя свечи, бледное и призрачное, многократно отражалось еще более бледными призраками, мерцая повсюду в комнатах — на темных полированных полах и деревянных панелях, на подоконниках, в зеркалах и на еще какой-то блестящей поверхности, с первого взгляда похожей на зеркало, но оказавшейся лишь злой насмешкой над ним из блестящего олова.

Посреди всего этого увядшего «великолепия» из потертого бархата, тусклой позолоты и полированного дерева госпожа упала в кресло и закрыла лицо руками. Их белизна и звездное сверкание бриллиантов на ее пальцах ярко выделялись в тускло освещенной комнате. Она сидела молчаливая, неподвижная, в отчаянии, угрюмая и сердитая, пока Роберт и французский доктор вышли в соседнюю комнату и беседовали вполголоса. Мистеру Одли осталось мало что добавить к тому, что уже написал английский врач. После мучительных раздумий он остановился на имени Тейлор как безопасной и простой замене того единственного имени, на которое госпожа имела право. Он сказал французу, что миссис Тейлор его дальняя родственница, она унаследовала безумие от своей матери и у нее появились грозные признаки этой скрытой заразы; но тем не менее ее нельзя называть «сумасшедшей». Он умолял, чтобы к ней относились с заботой и сочувствием и она имела разумные привилегии; но настаивал, чтобы ни при каких обстоятельствах ей не разрешалось покидать дом одной, без защиты человека, на которого можно положиться и отвечающего за ее безопасность. Ему осталось уладить лишь одно — чтобы месье Вэл, являющийся, как он понял, протестантом, — врач поклонился — договорился с каким-нибудь благожелательным протестантским священником, который мог бы дать душевный совет и утешение больной даме, особенно нуждавшейся, мрачно добавил Роберт, в подобном снисхождении.

Все это, включая и денежный вопрос, который должен был время от времени улаживаться непосредственно мистером Одли и врачом, являлось содержанием их беседы и заняло около четверти часа. Когда они вернулись, госпожа сидела в том же положении, в каком они оставили ее, прижав ладони к лицу.

Роберт наклонился и прошептал:

— Ваше имя здесь мадам Тейлор. Не думаю, что вы хотите быть узнанной.

В ответ она лишь покачала головой, не убрав рук от лица.

— Мадам будет иметь прислугу полностью в ее распоряжении, — заговорил месье Вэл. — Все пожелания мадам будут исполняться, разумные желания, само собой разумеется, — добавил месье, слегка пожав плечом. — Будут приложены всевозможные усилия, чтобы сделать ее пребывание в Вилленбремейзе приятным и полезным. Пациенты обедают вместе, если хотят. Иногда я обедаю с ними, а мой помощник, умный и весьма достойный человек, всегда сидит с ними за обеденным столом. Я живу с женой и детьми в небольшом домике на территории учреждения, мой помощник живет в самом заведении. Мадам может быть уверена, что мы приложим все усилия, дабы обеспечить ей удобства.

Месье еще продолжал говорить в том же духе, потирая руки и сияя, когда мадам неожиданно поднялась и в ярости велела ему придержать язык.

— Оставьте меня наедине с человеком, что привез меня сюда, — сказала она сквозь зубы. — Оставьте меня!

Она указала ему на дверь резким повелительным жестом. Шипящие французские звуки со свистом слетали с ее губ и, казалось, больше подходили ее состоянию, чем родной английский язык.

Врач пожал плечами, выходя в темный холл и пробормотал что-то о «прекрасной дьяволице» и жесте, достойном «Марса». Госпожа быстро прошла к двери между спальней и гостиной и закрыла ее, и все еще держа ручку в руке, повернулась к Роберту.

— Вы привели меня в могилу, мистер Одли! — закричала она. — Вы жестоко и бесчестно воспользовались своей властью и привели меня живой в могилу!

— Я сделал то, что счел справедливым по отношению к другим и милосердным к вам, — спокойно ответил Роберт. — Я бы предал общество, если бы позволил вам остаться на свободе после… после исчезновения Джорджа Толбойса и пожара в гостинице «Касл». Я привез вас туда, где о вас будут хорошо заботиться люди, ничего не знающие о вас, у которых нет власти насмехаться над вами или упрекать. Вы будете вести спокойную мирную жизнь, госпожа, жизнь, какую многие порядочные и праведные женщины на свободе ведут в этой стране и счастливо доживают до конца. Ваше уединение здесь не больше, чем у дочери короля, скрывающейся от греха и довольной обрести приют в таком спокойном месте. Конечно, это весьма малое искупление за ваши грехи, легкое наказание, которое я призываю вас принять. Живите здесь и раскаивайтесь, никто не будет обвинять вас, никто не будет мучить. Я говорю вам лишь одно — раскайтесь!

— Я не могу! — закричала госпожа, яростно отбросив волосы с мраморного лба и устремив широко раскрытые глаза на Роберта. — Я не могу! Неужели моя красота привела меня к этому? Неужели я интриговала и замышляла заговоры, как мне скрыться, лежала без сна длинными ночами, дрожа при мысли об опасности, ради этого? Лучше бы я сразу сдалась, если таков мой конец. Лучше бы я поддалась проклятию, лежащему на мне, и уступила сразу, когда Джордж Толбойс вернулся в Англию.

Она вцепилась в свои пушистые золотые локоны, как будто хотела вырвать их с корнем. В конце концов они сослужили ей плохую службу, эти великолепные блестящие волосы, этот чудесный ореол золотого цвета, такой изысканный контраст нежной лазури ее глаз. Она ненавидела себя и свою красоту.

— Я бы посмеялась над вами и бросила вызов, если бы могла, — кричала она, — я бы убила себя. Но я бедная, жалкая трусиха и всегда была такой. Боялась ужасной наследственности своей матери, боялась Джорджа Толбойса, боялась вас.

Она помолчала, все еще стоя у двери, как будто собиралась удерживать Роберта сколько ей было угодно.

— Знаете, о чем я думаю? — спросила она вскоре. — Знаете, о чем я думаю, глядя на вас в этом тусклом свете? Я думаю о том дне, когда Джордж Толбойс… исчез.

Роберт вздрогнул, когда она назвала имя его пропавшего друга, его лицо побледнело в сумеречном свете, дыхание участилось.

— Он стоял напротив меня, так же, как и вы сейчас, — продолжала госпожа. — Вы сказали, что сровняете старый дом с землей, вырвете с корнем каждое дерево, чтобы найти своего мертвого друга. Вам не придется так много трудиться, тело Джорджа Толбойса лежит на дне старого колодца в кустарнике в конце липовой аллеи.

Роберт Одли с силой сжал голову руками и издал громкий крик ужаса.

— О боже! — простонал он. — Я был готов ко всему, но не к такой страшной правде, обрушившейся на меня наконец.

— Он пришел ко мне в липовую аллею, — снова заговорила госпожа тем же низким хриплым голосом, каким рассказывала злосчастную историю своей жизни. — Я знала, что он придет, и приготовилась встретить его. Я намеревалась подкупить его, обмануть, запугать, сделать что угодно, лишь бы не расставаться с богатством и положением, которые я завоевала и не возвращаться к старой жизни. Он пришел и стал упрекать меня за заговор в Вентноре. Он заявил, что до самой смерти не простит мне ту ложь, что разбила его сердце. Он сказал, что я вырвала из груди его сердце и растоптала его и теперь у него пусто в груди и он не может чувствовать ко мне хоть крупицу сострадания. Что он простил бы мне любое зло, кроме того единственного умышленного и бесчувственного обмана. Он говорил это и многое другое, а также то, что никакая сила на земле не заставит его изменить своей цели, состоящей в том, чтобы привести меня к человеку, которого я обманула, и заставить рассказать свою историю. Он не знал о скрытой болезни, которую я всосала с молоком матери. Он не знал, что меня можно свести с ума. Он давил на меня так же, как и вы; он был так же безжалостен, как и вы. Мы были в кустарнике в конце липовой аллеи. Я сидела на разрушенной кирпичной кладке колодца. Джордж Толбойс прислонился к лебедке, в которой свободно болталась железная ось. Наконец я встала и повернулась, чтобы бросить ему вызов, как намеревалась вначале. Я сказала ему, что если он разоблачит меня перед сэром Майклом, я заявлю, что он сумасшедший или лжец. Я собиралась уйти, сказав ему это, когда он схватил меня за руку и силой остановил. Вы заметили синяки, оставленные его пальцами, и не поверили моему объяснению. Я увидела это и поняла, что мне следует опасаться вас.

Она замолчала, ожидая, что Роберт заговорит, но он стоял молчаливый и неподвижный, ожидая конца рассказа.

— Джордж Толбойс обращался со мной так же, как и вы, — продолжала она вскоре. — Он поклялся, что если останется хоть один свидетель, который сможет установить мою личность, и этот свидетель окажется на другом краю земли, он приведет его в Одли-Корт, чтобы разоблачить меня. Именно тогда мой разум помутился. Именно тогда я выдернула железную ось из гнилого дерева и увидела, как мой первый муж с ужасным криком падает в черную пасть колодца. Существует легенда о его немыслимой глубине. Я не знаю, насколько он глубок. Полагаю, там нет воды, поскольку я не услышала всплеска, только глухой стук от падения. Я посмотрела вниз, но не увидела ничего, кроме черной пустоты. Я встала на колени и прислушалась, но крик не повторился, хотя я ждала почти четверть часа — бог знает как долго, показалось мне, — у сруба колодца.