Мэри Брэддон – Тайна леди Одли (страница 35)

— Так, значит, вы считаете, что он намеренно скрывается от всех, кто его знает, с целью…

— С целью воздействовать на меня, — воскликнул мистер Толбойс, который воспринимал жизнь лишь с позиций своего тщеславия и напрочь отказывался взглянуть на дело с любой другой точки зрения. — С целью воздействовать на меня. Он знал непреклонность моего характера, он имел обо мне некоторое представление и прекрасно понимал, что все обычные попытки смягчить мое решение или увести меня от жизненной цели, обречены на провал. Тогда он решил испробовать необычные средства, он скрылся, чтобы лишить меня покоя, и когда истечет должное время, и он обнаружит, что это не волнует меня, тогда он вернется к своим обычным уловкам. И когда он сделает это, — мистер Толбойс поднялся до истинного величия, — я прощу его. Да, сэр, я прощу его, Я скажу ему: «Ты пытался обмануть меня, а я показал тебе, что меня не обманешь; ты пытался испугать меня, но я не из пугливых; ты не верил в мое великодушие, а я докажу тебе, что могу быть великодушным».

Судя по тому, как Харкот Толбойс произнес свою речь, можно было понять, что он давным-давно тщательно составил ее.

Роберт Одли вздохнул, услышав его речи.

— Бог свидетель, что, может быть, у вас и будет возможность сказать это своему сыну, сэр, — печально ответил он. — Мне было очень приятно узнать, что вы желаете простить его, но я боюсь, что на этом свете вы его больше не увидите. Мне нужно вам многое рассказать об… об этом печальном предмете, мистер Толбойс, но я бы лучше поговорил с вами наедине, — добавил он, взглянув на девушку у окна.

— Моя дочь знает мое мнение но этому поводу, мистер Одли, — ответил Харкот Толбойс. — Нет причины, по которой ей не следует услышать все, что вы имеете сказать. Мисс Клара Толбойс, — мистер Роберт Одли, — добавил он, величественно взмахнув рукой.

Молодая леди склонила голову в ответ на поклон Роберта.

«Пусть она все услышит, — подумал он. — Если у нее так мало чувств, что она не проявила ни одно из них, то пусть она услышит худшее».

Наступила небольшая пауза, во время которой Роберт достал несколько бумаг из своего кармана; среди них был и документ, составленный им сразу же после исчезновения Джорджа.

— Мне потребуется все ваше внимание, мистер Толбойс, — произнес он, — так как то, что я должен раскрыть вам, крайне тяжело. Ваш сын был очень дорог мне — по многим причинам. Возможно, более всего потому, что я прошел с ним через самое большое горе в его жизни и потому еще, что он был сравнительно одинок в этом мире — отвергнутый вами, потерявший единственную женщину, которую любил.

— Дочь пьяного нищего, — как бы мимоходом заметил мистер Толбойс.

— Если бы он умер в своей постели, — продолжал Роберт Одли, — от разбитого сердца, я бы безутешно оплакивал его, даже если бы я своими руками закрыл его глаза и увидел его спокойно лежащим в своей могиле. Я бы горевал по своему старому школьному товарищу и другу, который был мне так дорог. Но это горе — ничто в сравнении с тем, что я испытываю сейчас, когда почти наверняка знаю, что мой бедный друг был убит.

— Убит!

Отец и дочь одновременно повторили это ужасное слово. Лицо отца покрылось смертельной бледностью, его дочь уронила голову на стиснутые руки и больше ни разу не подняла ее.

— Мистер Одли, вы сошли с ума! — воскликнул Харкот Толбойс. — Вы сошли с ума, или же ваш друг поручил вам играть на моих чувствах. Я протестую против этого тайного заговора и я… я беру назад свое прощение человеку, который был однажды моим сыном.

Сказав это, он снова пришел в себя. Удар был слишком сильным.

— В мое намерение не входит без нужды волновать вас, сэр, — ответил Роберт. — Бог свидетель, что, возможно, вы правы, а я нет. Я молю Бога об этом, но я не могу даже надеяться на это. Я пришел к вам за советом. Я изложу вам ясно и хладнокровно обстоятельства, вызвавшие мои подозрения; если вы скажете, что эти подозрения глупы и беспочвенны, я готов подчиниться вашему решению, я покину Англию, прекращу поиски доказательств, подтверждающих мои опасения. Если вы скажете продолжать, я продолжу.

Ничто не могло более удовлетворить тщеславие мистера Харкота Толбойса, чем это обращение. Он заявил, что готов выслушать все, что Роберт может сообщить ему, и готов сделать все, что в его силах, чтобы помочь ему.

Роберт Одли подвинул стул ближе к мистеру Толбойсу и начал подробный отчет обо всем, что произошло с Джорджем с того времени, как он приехал в Англию, и до часа его исчезновения, также обо всех событиях, что случились после его исчезновения и могли так или иначе иметь к нему отношение. Харкот Толбойс слушал его с преувеличенным вниманием, время от времени перебивая его, чтобы задать какой-нибудь вопрос. Клара Толбойс так и не подняла головы с судорожно сжатых рук.

Стрелки часов показывали четверть двенадцатого, когда Роберт начал свой рассказ. Часы пробили двенадцать, когда он закончил.

Он скрыл имена своего дяди и его жены, когда рассказывал о событиях, к которым они имели отношение.

— Теперь, сэр, — заключил он, когда его рассказ был закончен, — я жду вашего решения. Вы услышали причины, по которым я пришел к этому ужасному заключению. Как могут эти причины повлиять на вас?

— Они ни в коей мере не влияют на мое предыдущее суждение, — ответил Харкот Толбойс с беспричинной гордостью упрямца. — Я все еще думаю, как и ранее, что мой сын жив и это исчезновение — тайный заговор против меня.

— И вы говорите мне остановиться? — мрачно спросил Роберт.

— Я скажу вам лишь следующее: если вы продолжите, делайте это ради собственного удовлетворения, но не для моего. Я не нахожу ничего в том, что вы мне рассказали, что заставило бы меня волноваться за безопасность… вашего друга.

— Да будет так! — неожиданно воскликнул Роберт. — С этого момента я умываю руки. Моей целью с этой минуты будет забыть об этом.

Говоря это, он поднялся и взял свою шляпу со стола. Он взглянул на Клару Толбойс. Она оставалась в том же положении.

— Прощайте, мистер Толбойс, — мрачно промолвил он. — Видит бог, хотел бы я, чтобы вы оказались правы, а я нет. Но боюсь, что наступит день, когда вы будете глубоко сожалеть о безразличии, с которым отнеслись к безвременной судьбе своего единственного сына.

Он мрачно поклонился мистеру Харкоту Толбойсу и девушке, чье лицо было спрятано в ладони.

Еще минуту Роберт помедлил в надежде, что мисс Толбойс посмотрит на него, даст какой-нибудь знак или выразит желание задержать его.

Мистер Толбойс позвонил своему бесстрастному слуге, который проводил Роберта до входной двери, как будто вел его на казнь.

«Она такая же, как и ее отец, — подумал мистер Одли, в последний раз взглянув на ее опущенную голову. — Бедный Джордж, ты нужен только одному другу в этом мире, так как очень немногие любили тебя».

Глава 24

Клара

Роберт Одли обнаружил своего кучера спящим на козлах тряского фаэтона. Он угостился таким крепким пивом, что временно впал в бесчувствие, и очень обрадовался возвращению своего пассажира. Белая лошадка, такая старая, что казалось, будто она родилась в тот же год когда был сделан фаэтон, и вместе с фаэтоном вышедшая из моды, так же крепко спала, как и ее хозяин; она дернулась и проснулась, когда Роберт спустился по каменным ступеням в сопровождении бесстрастного слуги, похожего на палача, который почтительно подождал, пока Роберт не уселся в экипаж и не отъехал.

Лошадь, подстегнутая кнутом кучера и вожжами, как сомнамбула потащилась вперед, и Роберт, надвинув шляпу на глаза, задумался о своем пропавшем друге.

Когда-то, наверное, он играл в этих строгих садах, под этими мрачными елями, если вообще ребенок мог быть резвым и игривым, находясь в поле зрения холодных серых глаз мистера Харкота Толбойса. Возможно, он играл под этими темными деревьями вместе со своей сестрой, которая услышала сегодня о его судьбе, не пролив ни единой слезы. Роберт взглянул на строгую чопорность этого аккуратного участка земли, недоумевая, как удалось Джорджу вырасти в таком месте открытым, великодушным, беззаботным товарищем, которого он знал. Как же так получилось, что постоянно имея перед глазами своего отца, он ничего от него не взял и не стал надоедой для своих близких? Как же это случилось? Потому что есть кое-кто выше наших родителей, кому мы должны быть благодарны за души, делающие нас великими или ничтожными; в то время как семейные носы и подбородки могут передаваться в строгой последовательности от отца сыну, от деда внуку, как и форма увядших цветов повторяется в цветущих бутонах на следующий год; дух тонкий и неуловимый, независимый от всех земных правил, подчиняется лишь гармоничному Божьему Закону.

«Слава богу! — подумал Роберт Одли. — Слава богу! Все кончено. Мой бедный друг должен остаться в своей неизвестной могиле, и я не навлеку позор на тех, кого люблю. Это, возможно, случится раньше или позже, но не через меня».

Он почувствовал невыразимое облегчение от этой мысли. Его великодушная натура восставала против обязанности, которая оказалась на него возложена — шпиона и собирателя злополучных фактов, ведущих к ужасным выводам.

Он глубоко вздохнул. Теперь все было кончено.

Фаэтон медленно выполз из ворот, пока он думал об этом, и он поднялся на ноги и обернулся, чтобы бросить последний взгляд на мрачные ели, гравийные дорожки, ровно подстриженную траву и огромный, пустынный особняк из красного кирпича.