Мэри Брэддон – Тайна индийских офицеров (страница 24)
— Слушай! — воскликнул он, свесившись через борт и устремив свои кошачьи глаза на Варнея. — Ты надул меня, истоптал ногами, посмеялся надо мной… Берегись, майор! Ты жестоко поплатишься, если мне суждено будет вернуться в Англию… Я попаду на виселицу, но отомщу тебе за все! Так что берегись!
XVII
ПУТЕШЕСТВИЕ СОЛОМОНА
В конце осени Соломон оставил Лисльвуд-Парк, где занимал довольно комфортабельную комнату на втором этаже и ежедневно получал бутылку портвейна. Правда, Соломон оставил этот гостеприимный замок всего лишь на неделю. Он сообщил хорошеньким горничным, что едет к одному из своих племянников, которого он опекал.
— Он не богат, — рассказывал Соломон об этом племяннике самой красивой из горничных, — но у него есть все, чтобы жить, не беспокоя никого из родных; а это очень важно, поскольку он щепетилен.
Нежный дядя отправился в путь после того, как целый час провел с майором с глазу на глаз.
Племянник его жил в пансионе, в одном из городков Йоркшира. В городке была церковь с высокой колокольней и с небольшим кладбищем, по которому бегали и резвились детишки, а за его главной улицей находились чистые аллеи, окаймленные огромными старыми дубами; кое-где за деревьями можно было увидеть красивые дома. Мистер Соломон, выйдя со станции, направился в эту часть города. Выстроенное четырехугольником красное кирпичное здание с двумя рядами высоких, узких окон, перед которым он остановился, отделялось от улицы стеною с крепкими воротами. Соломон позвонил и был впущен немедленно прибежавшей служанкой, которой он представился не Соломоном, а Саундерсом. Кроме последнего обстоятельства примечательно и то, что он был одет с головы до ног в черное и повязал белый галстук, что придавало ему сходство со священником. Служанка ввела его в маленькую чистенькую гостиную, выходившую окнами в громадный сад. Соломон подошел прямо к окну и, окинув быстрым взглядом цветочные клумбы и лужайки, увидел молодого человека, лежавшего в тени на скамейке с книгой в руках.
Юноша так углубился в чтение, что даже не заметил, что за ним наблюдают. Он был чрезвычайно хрупкого телосложения, а из-под его соломенной шляпы выбивались блестящие светло-каштановые волосы.
Минуты через две в гостиную вошел директор пансиона и обменялся с Соломоном крепким рукопожатием. Это был высокий и полный пожилой мужчина, по виду добрый, но пустой человек и вдобавок педант.
— Я даже не спрашиваю, в каком он состоянии, — сказал Соломон, указывая в окно. — Но кажется, что в нем не произошло никакой перемены.
— Да, милостивый государь, — ответил директор, — он мало изменился. Светила науки, а в нашем городке в них не чувствуется недостатка… извините, но я как гражданин, должен прямо заявить, что у нас много даровитых людей, — светила науки сходятся с вами во мнении относительно этого молодого человека. Он почти не изменился; мы надеялись на время, но оно не оправдало наших надежд… Не угодно ли вам выпить стакан мадеры, господин Саундерс?
Соломон не обратил даже внимания на радушное предложение директора.
— А душевное состояние его? — спросил он, продолжая начатый разговор.
— Оно весьма недурно, жаловаться нечего. Он все возится с книгами и собакой, изучает ботанику. Мы стараемся выполнять его скромные прихоти — иных у него нет. Этот юноша вследствие своего мягкого характера пользуется всеобщей любовью.
— Мне, как его дяде, приятно слышать подобные отзывы! — заметил Соломон.
— Особенно такому заботливому дяде, как вы, господин Саундерс.
Соломон бесстрастно вытащил из своего бумажника несколько фунтов и вручил их директору.
— Это взнос за целый год, — сказал он. — Сейчас мне хотелось бы поговорить с племянником; после этого я отправлюсь обедать в гостиницу, а завтра рано утром вернусь в Лондон.
— Все ваши визиты чрезвычайно коротки, — сказал ему директор. Он раздумывал, не согласится ли Саундерс отобедать у него.
— Обстоятельства обязывают меня возвратиться как можно скорее, — ответил Соломон, указывая на галстук, как будто он мог стать свидетельством справедливости этих слов. — Ну так что же, могу я повидаться с племянником?
Директор пансиона проводил его в сад. Молодой человек продолжал читать, но при шуме шагов поднял голову.
— Это вы, дядя Альфред! — произнес он, увидев Соломона.
— Милый Джорж, я приехал, чтобы взглянуть на вас, — сказал Соломон, взяв тонкую руку молодого человека.
«Да, он все такой же…»
— Довольны ли вы, Джорж, вашей жизнью?
— Очень доволен, дядя; со мной обращаются чрезвычайно мягко, и я чувствую себя совершенно счастливым.
— И вы не желали бы покинуть этот дом?
— Ни за что, милый дядя!
Соломон не рискнул возражать. Несколько минут он не сводил глаз со спокойного лица юноши, думая при этом: «Боже, какая разница между этим и тем молодыми людьми!»
XVIII
ВЛАДЕЛЕЦ ЛИСЛЬВУДА ВЛЮБЛЯЕТСЯ
Когда человек с таким благородным именем, а в особенности с таким богатством, как сэр Руперт Лисль, становится совершеннолетним, даже самые бедные и ничтожные люди ломают себе головы над вопросом, как бы извлечь из этого великого события какую-нибудь выгоду.
— Молодой человек двадцати одного года, красивый, богатый, да еще баронет! — без устали твердили молодые женщины на двадцать миль в округе, когда сэр Руперт проезжал мимо на своей чудной лошадке.
«Женится ли он? И на кого падет выбор богатого жениха?» — спрашивали себя местные девушки, когда поутихли бесчисленные толки об истории возвращения Руперта. В конце октября всех взбудоражила страшная весть о том, что баронет без ума влюбился в одну из дочерей полковника Мармэдюка, жившего в Бокаже, близ Лисльвуда.
Полковник Мармэдюк был человеком лет пятидесяти, очень бедным, но чрезвычайно гордым. На вид суровый, волосы и бакенбарды с сильной проседью, застегнут на все пуговицы. Торговцы, с которыми он имел дело, называли его ужасным скрягой и говорили, что из-за полутора фунтов бараньих котлет он производит больше шуму, чем управляющий замка, покупавший мясо пудами. Он был крайне взыскателен относительно всех своих пятерых дочерей и самым неумолимым образом наказывал их за малейший проступок; рассказывали даже, что он бил палкой старшую дочь, уже совсем взрослую девушку.
Бокаж был весьма непривлекательным местом; большой неуклюжий красный дом был окружен высокими и мрачными стенами.
На долю дочерей сурового полковника, оставшихся без матери, выпадало мало счастливых минут. Они не знали в жизни ничего, кроме бедности, а гордость их отца не позволяла им принимать участие в развлечениях, которые нередко устраивали в Лисльвуд-Парке: он не желал, чтобы дочери его появлялись на балах, потому что не мог привезти их туда в собственном экипаже. Соседи предлагали брать их с собою, но полковник бледнел при мысли быть обязанным им или кому бы то ни было.
— Нет, им нечего надеть, кроме старых кисейных платьев, и поэтому они останутся дома, — отвечал он угрюмо. — Да девушкам и вообще не следует бегать по балам!
Таким образом, его дочерям приходилось лишь вязать или читать книги о путешествиях, а также биографии и автобиографии из Лисльвудской библиотеки, а Лаура, старшая из сестер, которой было уже под тридцать, развлекалась тем, что пела баллады Теннисона.
Четыре старшие девушки были чрезвычайно схожи между собой — как в физическом, так и в нравственном отношении, зато младшая, мисс Оливия, сильно отличалась от них. У сестер ее, как у покойной их матери, были белокурые волосы и маловыразительные лица; Оливия же была брюнеткой с большими умными глазами, сверкавшими, когда она сердилась. Она была стройной, высокого роста, как и ее отец, держала себя прямо, смотрела надменно и силой воли могла поспорить с полковником. Не раз случалось, что, когда ее сестры дрожали перед ним, пугаясь его громкого голоса, мисс Оливия смело подходила к отцу и просила его умерить свой пыл.
Полковник краснел, щипал свои усы и бормотал что-то себе под нос, но не смел возражать мисс Оливии, которая была его любимой дочерью.
— У меня никогда не было сыновей, — сказал он однажды своему сослуживцу, — хотя, видит Бог, я желал иметь их, чтобы не угасло древнее благородное имя Мармэдюков; но зато у меня есть моя Оливия, а она стоит сына, черт возьми! Вы бы только послушали, как она говорит со мною! Это единственное существо, которого я боялся в жизни! Клянусь честью, иногда я просто трепещу перед нею.
Мисс Оливия Мармэдюк великолепно ездила верхом; в Бокаже не было лошадей, и трудно понять, каким образом она выучилась этому искусству. Рассказывали, что, когда она была еще маленькой девочкой, то ездила на молодых жеребятах, пасшихся на равнинах, — а это, как вы понимаете, не так-то легко. Когда ей исполнилось девятнадцать лет и приличие уже не позволяло скакать на необъезженных лошадках, она велела лисльвудскому портному перешить старую зеленую амазонку, оставшуюся после матери, и с жеребенка пересела на серую лошадь, на которой и начала разъезжать по лесам и полям. Во время одной из таких прогулок она встретилась с сэром Рупертом Лислем, о котором слышала уже несколько раз. Вернувшись домой, Оливия рассказала отцу о встрече с молодым человеком.
— Он въезжал на косогор, — говорила она, — так осторожно, будто перебирался через натянутую веревку. А увидев меня, так испугался, словно перед ним появилось привидение; моя собака, Бокс, бросилась к его лошади — у нее белые ноги, а Бокс терпеть не может лошадей этой масти. Верите ли, папа, баронет побледнел. «Лошадь моя пуглива, мисс, — начал он (ты знаешь, я терпеть не могу людей, которые называют меня мисс), — потрудитесь забрать вашу собаку». У него был такой глупый и перепуганный вид, что я расхохоталась, но он снова закричал: «Черт возьми, отзовите же проклятую собаку!» — Дочери полковника Мармэдюка слышат такие выражения только от одного отца! — Я выпрямилась, взглянула баронету в лицо, позвала Бокса таким голосом, которого сэр Руперт никогда не забудет, и галопом спустилась с холма. Выехав на дорогу, я оглянулась: баронет не двигался с места и, сдвинув шляпу на затылок, смотрел на меня, как будто бы я не в себе.