Мэри Брэддон – Преступление капитана Артура (страница 25)
– Добрейший мой Арнольд, я знаю только то, что минут через десять вы будете плыть преспокойно в Америку, в прелестную страну, из которой советую больше не возвращаться. Знаю я еще то, что у меня в кармане есть несколько билетов в сто фунтов, один в пятьдесят, да еще один в десять. Возьмите их себе, если только хотите. Больше вы не получите ни от владельца Лисльвуд-Парка, ни от майора Гранвиля.
В ту самую минуту, как майор Варней с грациозным движением подал портфель Арнольду, провожавших попросили спуститься с корабля. Майор в одно мгновение очутился у лестницы.
– А когда выйдут деньги, что же тогда мне делать? – вскричал Жильберт, схватив майора за рукав.
– Что вам делать тогда? – переспросил Варней. – Можете воровать, разбойничать, умереть, жить в остроге… Мне нет дела до вас!
Нельзя выразить бешенства, которое внезапно овладело Жильбертом. Он ринулся вперед со сжатыми кулаками и бросился бы на майора, если бы рослый матрос не удержал его.
– Слушайте! – воскликнул Жильберт, свесившись через борт и устремив свои кошачьи глаза на красавца Варнея. – Вы надули меня, истоптали ногами, смеялись надо мной с начала до конца… Берегитесь, майор! Вы жестоко поплатитесь, если мне суждено вернуться из Америки!.. Я попаду на виселицу, но отомщу вам за все! Еще раз – берегитесь!
Глава XVII
Соломон путешествует
В конце осени Соломон оставил Лисльвуд-Парк, где он занимал довольно комфортабельную комнату во втором этаже и получал ежедневно бутылку портвейна. Он уезжал к одному из своих племянников, который находился у него под опекой.
– Он не богат, – говорил Соломон об этом племяннике самой красивой горничной, – но имеет столько, чтобы жить не беспокоя никого из родных. А это много значит, так как он щепетилен.
Перед отъездом нежный дядя провел целый час с глазу на глаз с майором.
Племянник его находился в пансионе, в одном из городков Йоркшира. В городке находилась только одна церковь с громадной колокольней и с небольшим кладбищем, по которому бегали и резвились детишки. За его главной улицей шли чистые аллеи, окаймленные старыми громадными дубами; местами из аллей можно было видеть за группой деревьев красивые дома. Соломон направился к этой стороне города, когда вышел со станции железной дороги. Красное кирпичное здание, перед которым он остановился, было выстроено четырехугольником с двумя рядами высоких узких окон. Оно отделялось от улицы стеной, в которой находилось двое прекрасных ворот. Соломон был впущен немедленно прибежавшей на его звонок служанкой, которой он назвал себя не Соломоном, а Саундерсом. Кроме последнего обстоятельства было замечательно еще и то, что он был одет с головы до ног в черное, повязан белым галстуком и придавал себе вид духовной особы. Служанка ввела его в маленькую хорошенькую гостиную, выходившую в громадный сад. Соломон подошел прямо к окну и, окинув быстрым взглядом цветочные клумбы и лужайки, устремил все свое внимание на молодого человека, лежавшего в тени, на диване, с книгой в руках.
Молодой человек так углубился в чтение, что даже не заметил, что за ним наблюдают. Он был чрезвычайно нежного телосложения, а из-под соломенной шляпы его выбивались светло-каштановые, глянцевые волосы.
Минуты через две в гостиную вошел директор пансиона и обменялся с Соломоном крепким рукопожатием. Это был высокий, полный, белокурый и пожилой мужчина, видимо добрый, но пустой человек и вдобавок педант.
– Я даже и не спрашиваю, в каком он состоянии, – сказал Соломон, указывая на окно, – мне кажется отчасти, что в нем не совершилось никакой перемены.
– Да, – ответил директор, – он мало изменился. Светила науки – а в нашем городке в них таки не чувствуется недостатка, – извините, что я в качестве гражданина заявляю вам прямо, что у нас весьма много даровитых людей, – светила науки сходятся с вами во мнениях относительно этого молодого человека. Он почти вовсе не изменился. Мы рассчитывали на время, но оно не оправдало наших надежд… Не угодно ли вам выпить стакан мадеры, мистер Саундерс?
Соломон не обратил даже внимания на радушное предложение директора.
– Ну а душевное состояние его? – спросил он, продолжая начатый разговор.
– Оно весьма недурно, жаловаться нельзя. Он все возится с книгами и собакой, изучает ботанику. Мы стараемся выполнять его скромные прихоти – у него нет иных. Этот юноша пользуется всеобщей любовью за свой мягкий характер.
– Мне, как дяде, приятно слышать подобный отзыв! – заметил Соломон.
– Особенно такому заботливому дяде, как вы, мистер Саундерс.
Соломон взял бесстрастно из своего бумажника несколько фунтов стерлингов и вручил их директору.
– Вот взнос за целый год, – заявил он ему. – Теперь же мне хотелось бы поговорить с племянником. Затем я отправлюсь в гостиницу обедать, а завтра рано утром возвращусь снова в Лондон.
– Все ваши посещения чрезвычайно коротки, – сказал ему директор, несколько призадумавшись.
Он раздумывал, можно ли рассчитывать наверно на согласие Саундерса обедать у него.
– Обстоятельства обязывают меня возвратиться домой как можно скорее, – ответил Соломон, указывая на галстук, как будто на свидетеля справедливости сказанного. – Ну что же, могу я повидаться с племянником?
Директор пансиона проводил его в сад. Молодой человек продолжал читать, но при шуме шагов поднял невольно голову.
– Это вы, дядя Джордж! – произнес он, увидев внезапно Соломона.
– Милый Ричард, я приехал, чтобы взглянуть на вас, – сказал Соломон, взяв исхудалую руку молодого человека. – Да он все такой же… Довольны ли вы, Джордж, вашим образом жизни?
– Очень доволен, дядя. С нами все обращаются чрезвычайно мягко, и мы чувствуем себя совершенно счастливыми.
– И вы не желали бы покинуть этот дом?
– Ни за что, милый дядя!
Соломон не рискнул возражать против этого, но несколько минут не сводил глаз со спокойного лица своего родственника и подумал при этом:
«Боже, какая разница существует между этим и тем молодым человеком!»
Глава XVIII
Владелец Лисльвуда влюбляется
Очень естественно, что когда человек с таким благородным именем, а в особенности с таким богатством, как сэр Руперт Лисль, становится совершеннолетним, то даже самые бедные и приниженные люди ломают себе голову над вопросом, как бы извлечь из этого великого события какую-нибудь выгоду.
«Молодой человек двадцати одного года, красивый, богатый, да еще баронет!» – повторяли без устали все молодые женщины на двадцать миль в окружности, когда сэр Руперт проезжал мимо них на своей чудной лошади. «Хочет ли он жениться? На кого падет выбор богатого владельца?» – спрашивали все девушки, когда уже поутихли бесчисленные толки об истории Руперта. В конце же октября распространилась и произвела страшную тревогу весть, что баронет влюбился без ума в одну из дочерей полковника Мармедюка, жившего в Бокаже, близ Лисльвуда.
Полковник Мармедюк был человек лет пятидесяти, очень бедный, но вместе с тем чрезвычайно гордый. Вид его был суровый, волосы и бакенбарды с сильной проседью, застегивался он всегда глухо. Торговцы, с которыми он имел дело, называли его ужасным человеком и говорили, что он из-за полутора фунтов бараньих котлет делает больше шуму, чем управляющий замка, покупавший мясо пудами. Он был крайне взыскателен относительно всех своих пятерых дочерей и наказывал их неумолимым образом за малейший проступок. Рассказывали даже, что он бил палкой старшую, уже взрослую девушку. Бокаже было очень непривлекательным местом: большой неуклюжий красный дом был окружен высокими и мрачными стенами.
На долю дочерей сурового полковника, оставшихся без матери, не выпадало светлых и счастливых минут. Они не знали в жизни ничего, кроме бедности, а гордость их отца не позволяла им принимать участие в удовольствиях, которые нередко предоставлял Лисльвуд-Парк. Он не желал, чтобы дочери его бывали на балах, потому что они не могли приехать на них в собственном экипаже. Некоторые соседи предлагали возить их с собой кое-куда, но полковник бледнел при одной только мысли обязываться им или кому бы то ни было.
– Нет. Им нечего надеть, кроме старых кисейных платьев, и поэтому им нужно остаться дома, – отвечал он угрюмо. – Да девушкам вообще и не следует рыскать!
Таким образом, девушкам предоставлялось только вязать и читать путешествия, биографии и автобиографии, которые имелись в лисльвудском кабинете для чтения. Лаура, старшая из сестер, которой было под тридцать, пела для развлечения баллады Теннисона.
Хотя четыре старших сестры были между собой чрезвычайно похожи как в физическом, так и в нравственном отношении, зато младшая, мисс Оливия, разнилась резко с ними. У сестер ее были, как у покойной их матери, белокурые волосы и далеко не выразительные лица; Оливия же была брюнетка с восхитительными и умными глазами, большими и сверкавшими, когда она сердилась, невыносимым блеском. Она была стройна и высокого роста, ее воля была гораздо непреклоннее воли полковника, и когда ее сестры дрожали перед ним и его громким голосом, мисс Оливия смело подходила к нему и просила его усмирить свою вспыльчивость.
Полковник краснел, щипал свои усы и бормотал себе что-то под нос, но не возражал ни слова мисс Оливии, которая была его любимой дочерью.