Мэри Брэддон – До горького конца (страница 47)
Августа подняла глаза, не стараясь скрыть, что кузен уже надоел ей со своею гравюрой, но едва она взглянула на нее, как вскочила с криком удивления.
— Уэстон! — воскликнула она. — Разве вы не знаете, что это такое?
— Прелестный портрет прелестной женщины, — отвечал он, как бы не замечая удивления мистрис Гаркрос.
— Были вы когда-нибудь в комнатах Губерта? — спросила она резко.
— Да, раза два или три. Мистер Гаркрос не поощрил меня бывать там чаще.
— Но если вы были там раз, вы должны знать эту картину.
— Честное слово, — я не понимаю, что вы хотите сказать.
— Вздор, Уэстон. В комнате Губерта есть только одна картина, та, которая висит над камином, а эта гравюра — копия с нее.
— Неужели! — воскликнул Уэстон с притворным удивлением. — Да, я теперь вспомнил, что в комнате Гаркроса есть картина, бросающаяся в глаза. Когда я нашел эту гравюру у Томбса, мне показалось, что я уже видел это лицо. Это портрет мистрис Мостин, актрисы, прославившейся в комических ролях. Вы о ней, вероятно, не слыхали.
— Актрисы! — воскликнула Августа, побледнев.
— Да, вот на обороте написано карандашом ее имя. «Портрет мистрис Мостин в роли Виолы, в
— Ревновать! — воскликнула Августа, бросив на него грозный взгляд. — Как вы глупы, Уэстон.
Потом совершенно другим тоном и как бы говоря сама с собой, она повторила: «актриса!» Она молчала несколько минут, потом неожиданно обратилась к своему кузену.
— Вы сказали, что слышали историю мистрис Мостин. Хорошая она была женщина?
— Хорошая — слишком многозначительное слово, Августа. Она была обворожительна, по словам Томбса, и необыкновенно добродушна.
— Вы понимаете, о чем я спрашиваю, Уэстон? — воскликнула с досадой мистрис Гаркрос. — Я хочу знать, была ли она респектабельная женщина?
Уэстон пожал плечами.
— Не думаю, чтобы драматическая профессия претендовала на респектабельность тридцать лет тому назад, — сказал он. — Актрисы были тогда красивее, чем теперь, но мне кажется, что репутация их была сомнительна. Встречались, конечно, исключения. Что же касается этой мистрис Мостин, Томбе отзывается о ней довольно неопределенно. На сцене она пробыла недолго, но во время своего краткого артистического поприща производила фурор. Надо полагать, что она была замужняя женщина, потому что называлась «мистрис», но мистер Мостин — какое-то загадочное лицо. Она имела много поклонников между своими современниками и с одним из них бежала.
— Бежала!
— Да, и с одним из худших. Томбс забыл его имя, но хорошо помнит, как это случилось. Она исчезла в одно прекрасное утро во время представления новой комедии в театре Колизеум, и с тех пор ее больше не видели. Полагают, что она умерла за границей, несколько лет спустя. Я спрашивал, что сделалось с ее мужем, и как взглянул он на ее побег, но, оказывается, что об этом предание умалчивает. Никто ничего не знает о Мостине. Не правда ли, что это довольно странно? Но, может быть, она была уже вдовой, когда вступила на сцену.
Августа взяла гравюру из рук своего кузена и несколько времени смотрела на нее молча. Уэстон вышел на балкон, сорвал несколько засохших листьев, поправил побеги вьющихся растений, но все это время не выпускал из виду свою кузину. Немного спустя, она встала, небрежно бросила картину на стол и вышла на балкон.
— Благодарю за гравюру, — сказала она. — Мне она нравится и я уверена, что Губерт приобрел оригинал за красивое лицо, когда не имел средств покупать дорогие картины. Слышите? Это его шаги на улице.
Уэстон выглянул из-за глиняной вазы с пунцовой геранью.
— Да, я вижу Гаркроса, но за шесть домов, по крайней мере. Какой у вас славный слух, и как я завидую способности Гаркроса внушать вам такую внимательность!
— Когда вы женитесь, жена ваша будет тоже знать ваши шаги, если только не будет глуха, — холодно заметила Августа.
— Глухой жены у меня никогда не будет, — возразил Уэстон внушительно.
— Вы уверены?
— Да, потому что я никогда ни на ком не женюсь.
— О, вы перемените это намерение, когда встретите особу, которую полюбите.
— Милая Августа, к несчастью, я уже давно знаю единственную особу, которую могу любить.
Взгляд и тон были слишком выразительны, и мистрис Гаркрос неспособна была сделать вид, что не понимает.
— Если вы принимаете такого рода тон, Уэстон, — сказала она с оледеняющим взглядом, — я принуждена буду затворить мои двери для моего ближайшего родственника.
— О, понимаю! Ручная кошка не должна никогда высовывать когтей. Ее назначение вечно мурлыкать. Простите меня, Августа, я обещаю больше никогда не оскорблять вас, но вы не должны говорить о моей женитьбе. Я никогда не женюсь и желаю только одного: остаться навсегда вашим покорнейшим слугой.
Такая речь была во вкусе мистрис Гаркрос. Она подала Уэстону руку, руку холодную, как лед, несмотря на жаркий день, и улыбнулась ему столь же холодной улыбкой.
— Вы всегда были очень добры, — сказала она, — и мне было бы очень жаль, если бы что-нибудь расстроило нашу дружбу.
Это было сказано совершенно искренне. Уэстон был ей очень полезен. Он исполнял все ее поручения, отыскивал ей львов для ее приемных дней, передавал ей текущие события, без знания которых разговор невозможен, дополнял ее чтение, для которого общественные обязанности оставляли ей не более часа времени, рассказывал ей все, что читал сам, словом, оказывал ей сотни мелких услуг, часть которых, как ей иногда казалось, мог бы взять на себя ее муж. Но Уэстон имел, по-видимому, всегда больше свободного времени, чем Вальгрев Гаркрос.
Гаркрос вошел, лишь только кузены успели помириться, и с утомленным видом опустился в кресло.
— Ты еще не начинала одеваться, Августа, — сказал он с удивлением. — Разве ты не знаешь, что уже семь часов? Я еще никогда не замечал, чтобы ты могла одеться менее, чем в час. Уэстон был, вероятно, необыкновенно занимателен.
— Я сейчас уйду, — сказал Уэстон, — но не думаю, чтоб я мог помешать вам одеваться, Августа. Вы редко церемонитесь со мной.
— Нет, вы мне нисколько не мешали. Я едва ли поеду сегодня.
— Как! Ты не поедешь к твоей милой леди Базингстон, Августа? Мне казалось, что вы обожаете друг друга.
— Мне очень неприятно огорчить леди Базингстон, но у меня сильная головная боль, — возразила Августа. — Что вы смотрите на меня таким сострадательным взглядом, Уэстон? Мне нужно только отдохнуть. Поезжай на обед без меня, Губерт. Джулии очень хочется, чтоб ты был у нее.
Уэстон ушел, сильно заинтересованный и задумчивый. «В этой картине есть что-то загадочное, — сказал он себе, — и я не ручаюсь за семейное счастье мистрис Гаркрос в продолжение нынешнего вечера. Но ревновать к женщине, которая умерла тридцать лет тому назад, невозможно. Может быть, в портрете, который висит в его комнате, есть случайное сходство с какой-нибудь особой, которую он некогда любил, и это неприятно Августе. Но если так, то почему она встревожилась, услышав историю мистрис Мостин? Все это странно, но я очень рад, что случайно нашел эту гравюру. Она послужит мне точкой опоры».
— Жаль, что ты не можешь ехать, — сказал мистер Гаркрос жене. — Разве сегодня собрание было больше и несноснее обыкновенного?
— Да, сегодня был утомительный день, а вы никогда не хотите помочь мне.
— Милая Августа, если б я был самым праздным человеком в мире, я и тогда старался бы не быть дома в такие дни. Я не умею казаться в восхищении при виде толпы неинтересных людей. Я предпочитаю большие званые обеды. Звон ножей и вилок и шампанское необыкновенно оживляют людей, и если вдобавок хозяин имеет счастье обладать таким поваром, как наш, он может видеть своих друзей с их лучшей стороны. Но дообеденное собрание, толпа, бродящая бесцельно из угла в угол и жужжащая, как стая мух, музыка, литература, наука, религия, сплетни, всего понемногу и все вместе… Нет, надо иметь много терпения и мужества, чтоб это вынести. Но если б я и желал, я не мог бы быть сегодня дома. У нас было заседание в комитете.
Августа стояла у отворенного окна, бледная, как полотно. Заговорить ли ей с ним теперь или подождать, пока он вернется с обеда? То, что она имела сказать ему, не могло быть сказано спокойно; она, всегда такая хладнокровная, чувствовала, что не будет в состоянии владеть собой, когда коснется своего ужасного открытия. Не лучше ли отложить до ночи, когда можно будет быть уверенной, что слуги не подслушают? Она взглянула на часы: было четверть восьмого. В восемь она обещала быть у леди Базингстон. Она знала, что миледи рассчитывает на поддержку ее мужа. Гости милой Джулии были шумны, но скучны. Если они оба не приедут, это возбудит толки; даже если она одна не приедет, то и об этом заговорят. Ее уже видели в этот день в полном блеске. Она содрогнулась при мысли, что ее друзья будут составлять различные предположения на ее счет и решат, может быть, что она повздорила с мужем. Она знала, что этой причиной всегда объясняют неожиданное отсутствие жены.
— У меня ужасная головная боль, Губерт, — сказала она, — но я поеду. Бедная Джулия рассчитывает на нас.