Мэри Брэддон – Аврора Флойд (страница 77)

— Я не уеду, пока вы мне не расскажете вашего горя, Джон, — твердо отвечал Бёльстрод. — Наденьте вашу шляпу и пойдемте со мной. Я хочу, чтобы вы показали мне то место, где было совершено убийство.

— Найдите кого-нибудь другого, кто покажет вам, — угрюмо пробормотал Джон, — а я туда не пойду!

— Джон Меллиш! — вскричал Тольбот, — должен ли я считать вас трусом и глупцом? Клянусь небом над нашими головами, что я буду вас считать и тем и другим, если вы станете продолжать эти глупости. Пойдемте в Парк со мной, я имею на вас право давнишней дружбы и не хочу отступаться от этих, прав по милости вашего сумасбродства!

Оба они вышли на луг. Джон довольно угрюмо исполнил просьбу своего друга, и молча шел через Парк к той части леса, где был убит Джэмс Коньерс. Они дошли до одной из самых уединенных и тенистых аллей в лесу и находились недалеко от того места, где Сэмюэль Проддер смотрел на свою племянницу и на ее спутника в ночь убийства, когда Тольбот вдруг остановился и положил руку на плечо сквайра.

— Джон, — сказал он решительным тоном, — прежде чем мы подойдем к тому месту, где умер этот дурной человек, вы должны рассказать мне ваше горе.

Мистер Меллиш гордо выпрямился и взглянул на Тольбота с угрюмой недоверчивостью в лице.

— Я никому не скажу того, чего не намерен говорить, — сказал он твердо.

Потом, с внезапной переменой в лице, которую страшно было видеть, он закричал запальчиво:

— Зачем вы меня мучите, Тольбот? Говорю вам, что я не могу вам довериться, я не могу довериться никому на свете. Если… если я вам скажу… ужасную мысль, которая… если я вам скажу, ваш долг будет… я… Тольбот, Тольбот, сжальтесь надо мной, оставьте меня в покое… уйдите от меня… я…

Неистово топнув ногой, как будто он хотел растоптать трусливое отчаяние, за которое он презирал самого себя, и ударив себя по лбу сжатыми кулаками, Джон Меллиш отвернулся от своего друга, прислонился к стволу большого дуба и громко зарыдал. Тольбот Бёльстрод подождал, пока прошел этот пароксизм; но когда друг его несколько успокоился, он взял его под руку и увел почти так же нежно, как если бы огромный йоркширец был печальной женщиной, нуждавшейся в мужской помощи.

— Джон, Джон, — сказал он серьезно, — благодарение Богу и за это, благодарение Богу за все, что разламывает лед между нами. Я знаю ваше горе, бедный старый друг, и знаю, что вы не имеете к нему причины. Поднимите вашу голову и глядите прямо на счастливое будущее. Я знаю черную мысль, которая грызет ваше бедное, сумасбродное сердце: вы думаете, что Аврора убила берейтора!

Джон Меллиш вздрогнул и судорожно затрепетал.

— Нет, нет, — проговорил он, задыхаясь, — кто это сказал… кто сказал?..

— Вы это думаете, Джон, — продолжал Тольбот Бёльстрод. — И вы делаете ей самое ужасное оскорбление, когда-либо сделанное женщине; более постыдное оскорбление, нежели какое сделал я, когда думал, что Аврора Флойд виновна в какой-нибудь низкой интриге.

— Вы не знаете… — пролепетал Джон.

— Я не знаю! Я знаю все и предвидел неприятности для вас, прежде чем вы видели тучу на небе. Но я никогда не воображал этого. Я думал, что глупые соседи будут подозревать вашу жену, как это всегда бывает. Люди стараются обвинить в преступлении именно то лицо, в котором это преступление было бы особенно ужасно. Я был приготовлен к этому; но думать, что вы — вы, Джон, когда вы уже должны были бы хорошо знать вашу жену — думать, что вы станете подозревать женщину, которую вы любили, в гнусном и вероломном убийстве.

— Почему мы знаем, что этот человек был убит? — запальчиво закричал Джон. — Кто говорит, что это было сделано вероломно? Он мог вывести ее из терпения, оскорбить ее гордость; мог уколоть ее в самое сердце, в безумном гневе, имея в руках этот несчастный пистолет… она могла…

— Постойте! — перебил Тольбот, — какой пистолет? — вы сказали мне, что оружие не найдено?

— Оно было найдено после нашего возвращения.

— Хорошо, но зачем же вы обвиняете Аврору? Что вы хотите сказать, говоря, что пистолет был в ее руках?

— Потому что… О Боже мой! Тольбот, зачем вы допытываетесь всего этого от меня?

— Для вашей собственной пользы, и для оправдания невинной женщины. Помоги мне Господь! — отвечал Бёльстрод, — не бойтесь быть откровенным со мною, Джон. Ничто не заставить меня считать Аврору Меллиш виновною в этом преступлении.

Йоркширец вдруг повернулся к своему другу, и, облокотившись о плечо Тольбота Бёльстрода, заплакал во второй раз во время этой прогулки по лесу.

— Да благословит вас Господь за это, Тольбот! — вскричал он с пылкостью. — Ах! Мой ангел, моя возлюбленная, каким злодеем был я к тебе! Но Бог мне свидетель, что даже в самой крайней степени сомнения и ужаса любовь моя не уменьшилась. Она никогда не могла уменьшиться — никогда!

— Джон, старый приятель, — весело сказал Бёльстрод, — может быть, вместо того, чтобы говорить этот вздор, который не разъясняет мне ничего из того, что случилось после вашего отъезда из Лондона, вы сделаете мне одолжение и объясните причины этих сумасбродных подозрений.

Они дошли до развалившейся беседки и до пруда с стоячей водой, на берегу которого Джэмс Коньерс был убит. Бёльстрод сел на кучу срубленных деревьев, Джон Меллиш ходил взад и вперед по траве между беседкой и водой и рассказывал, довольно бессвязно, как нашелся пистолет, взятый из его комнаты.

— Я видел этот пистолет в день убийства, — сказал он. — Я особенно его приметил, потому что чистил ружья в это утро и оставил их в беспорядке, когда пошел в северный коттедж к берейтору. Когда я воротился, я…

— Ну что же тогда?

Аврора убирала ружья.

— Следовательно, вы заключаете, что ваша жена взяла этот пистолет.

Джон жалобно взглянул на своего друга, но серьезная улыбка Тольбота успокоила его.

— Никто другой не имел позволения входить в эту комнату, — отвечал он. — Я держу там мои бумаги и счета, и никто из слуг не смеет входить туда, кроме только когда они убирают комнату.

— Но я полагаю, комната не бывает заперта?

— Разумеется, нет!

— А окна часто остаются открытыми?

— Почти всегда в такую теплую погоду.

— Стало быть, любезный Джон, кому-нибудь очень было возможно войти в эту комнату и без позволения для того, чтобы украсть этот пистолет. Спрашивали вы Аврору, зачем она сама убирала ваши ружья, — прежде она никогда этого не делала?

— О, напротив, очень часто. Я имею привычку оставлять их после того, как вычищу, а моя милая Аврора понимает это дело так же хорошо, как и я. Она часто убирала их за меня.

— Стало быть, нет ничего необыкновенного, что она делала это и в день убийства. Вы спрашивали ее, как долго оставалась она в вашей комнате и помнит ли, что видела этот особенный пистолет между другими?

— Спрашивал ли я ее! — воскликнул Джон, — как мог я спрашивать ее, когда…

— Когда вы были так сумасбродны, что подозревали ее. Нет, мой бедный, старый друг, вы сделали ту же ошибку, какую сделал я в Фельдене. Вы предполагали виновною любимую вами женщину и вы, из трусости, не решались рассмотреть улики, на которых основывались ваши подозрения. Если бы я был довольно благоразумен и вместо того, чтобы слепо расспрашивать эту бедную, смущенную девушку, просто сказал ей, что я подозревал, неопровержимая истина сверкнула бы из ее сердитых глаз и негодование ее показало бы мне, как я низко оскорбил ее. Вы не сделаете той ошибки, какую сделал я, Джон. Вы должны пойти прямо и безбоязненно к жене, которую вы любите, сказать ей о подозрении, затемняющем ее репутацию, и умолять ее помочь вам, насколько она в силах, открыть тайну смерти этого человека. Убийца должен быть найден, Джон, потому что, пока он не будет найден, вы и ваша жена будете жертвами каждого писаки, у которого будет недостаток в параграфе.

— Да, — с горечью отвечал Меллиш — в газетах уже довольно жестко говорилось об этом, и последние дни около нашего дома все бродит какой-то человек, которого я имею сильную охоту приколотить. Должно быть, какой-нибудь стенограф, собирающий сведения.

— Должно быть, так, — задумчиво ответил Тольбот. — Какого рода этот человек?

— Довольно приличной наружности, должно быть, лондонский житель… Постойте! — вдруг воскликнул Джон. — Вот идет к нам человек и, если я не ошибаюсь, это он.

Меллиш был прав. В лесу позволено было ходить каждому, кто предпочитал воспользоваться приятной тенью раскидистых ветвей и гладким ковром дерна, чем уныло шагать по пыльной большой дороге.

Подходивший незнакомец был человек приличной наружности, в черной одежде и не чванившийся своим бельем, потому что его сюртук был застегнут до подбородка. Он поглядел на Тольбота и Джона, когда проходил мимо них — не дерзко, даже не с любопытством, а одним быстрым и проницательным взором, которым, по-видимому, хотел обнять в самых мелочных подробностях наружность обоих джентльменов. Потом, отойдя на несколько шагов, он остановился и задумчиво поглядел на пруд.

— Это самое место, господа, — сказал он откровенно и непринужденно.

Тольбот поглядел на него с участием.

— Если вы говорите о том месте, где было совершено убийство, то это здесь, — отвечал он.

— Да, — отвечал незнакомец без всякого смущения.

Он глядел на берег то с одного места, то с другого, точно какой-нибудь искусный обойщик снимал мерку для мебели. Потом медленно обошел вокруг пруда и как будто измеривал глубину стоячей воды своими маленькими, серыми глазками.