Мэри Брэддон – Аврора Флойд (страница 65)
Било уже девять часов, — прежде чем он вспомнил, что надо идти обедать. Он сел на конце длинного стола и послал за мистрисс Поуэлль, которая явилась на зов его и села с видом благовоспитанной женщины, которая не примечает, что обед был отложен на полтора часа.
— Мне очень жаль, что я, продержал вас так долго, мистрисс Поуэлль, — сказал он, когда послал вдове прапорщика тарелку супу, имевшего температуру лимонада. — Дело в том, что я… я… принужден ехать в Лондон с экстренным поездом.
— Надеюсь, что не по неприятному делу?
— О, Боже мой! Совсем нет. Мистрисс Меллиш уехала к отцу и… и… просила меня ехать за нею, — прибавил Джон, сказав ложь довольно неловко, но без больших угрызений.
Он более не говорил за обедом. Он ел все, что слуги ставили перед ним, и пил очень много вина; но он ел и пил совершенно бессознательно, когда же сняли скатерть и он остался один с мистрисс Поуэлль, он смотрел на отражение свечей в глянцевитом столе красного дерева. Только когда мистрисс Поуэлль слегка кашлянула и встала с намерением выйти из комнаты, пробудился он из задумчивости и сказал:
— Пожалуйста, не уходите, мистрисс Поуэлль. Сядьте на несколько минут: я желаю сказать вам два слова, прежде чем уеду из Меллишского Парка.
Он встал и указал ей на стул. Мистрисс Поуэлль села и пристально поглядела на мистера Меллиша; ее тонкие губы нервно задрожали.
— Когда вы приехали сюда, мистрисс Поуэлль, — серьезно сказал Джон, — вы приехали как гостья моей жены и как друг ее. Мне не нужно говорить, что вы не могли иметь лучших прав на мою дружбу и на мое гостеприимство. Если бы моя жена была обязана вам ласковым словом, дружеским взглядом, я тысячу раз заплатил бы вам этот долг; если бы от меня зависело оказать вам услугу, как бы ни была она трудна. Вы не потеряли бы ничего, полюбив мою бедную жену, не имевшую матери, потому что преданность моя вознаградила бы вас за эту нежность. Конечно, я должен был считать вас другом и советницей обожаемой моей жены, и я думал это честно и доверчиво. Простите мне, если я вам скажу, что я очень скоро узнал, что я ошибался в этой надежде: я скоро увидел, что вы не были другом моей жены.
— Мистер Меллиш!..
— О, любезная мистрисс Поуэлль! Вы думаете, что так как я держу охотничьи сапоги и ружья в комнате, которую я называю моим кабинетом, если не помню латыни, которую вбивал мне в голову мой учитель — вы думаете, оттого, что я не отличаюсь оригинальным умом, то должен быть дурак. В этом вы ошибаетесь, — мистрисс Поуэлль; у меня есть настолько проницательности, чтобы видеть опасность, угрожающую тем, кого я люблю. Вы не любите моей жены, вы завидуете ее молодости, красоте и моей безумной любви к ней; вы подсматривали, подслушивали и замыслили сделать ей зло. Простите, что я говорю прямо. Когда дело касается Авроры, я чувствую очень сильно. Сделать вред ее мизинцу, значит измучить все мое тело. Поразить ее один раз, значит поразить меня сто раз. Я не желаю быть невежливым к даме; я только сожалею, что вы не могли полюбить бедную женщину, которая почти всегда приобретала любовь тех, кто знал ее. Расстанемся без неприязни, но поймем друг друга в первый раз. Вы не любите нас, лучше же нам расстаться, прежде чем вы нас возненавидите.
Мистрисс Поуэлль в остолбенении ждала, пока мистер Меллиш остановится. Вся ее злая натура возмутилась против того, кто ходил взад и вперед по комнате, сердясь до бешенства при мысли, как вдова прапорщика оскорбила его, не полюбив его жены.
— Вам, может быть, известно, мистер Меллиш, — сказала она после страшного молчания, — что при подобных обстоятельствах годовое жалованье мое не может быть прекращено вследствие ваших прихотей, и что хотя вы можете выгнать меня, вы должны, однако, понять, что вы обязаны платить мне жалованье до окончания…
— О! Пожалуйста не воображайте, что я откажусь от всяких прав, которые вы вздумаете возложить на меня, мистрисс Поуэлль, — с жаром сказал Джон. — Богу известно, что мне не весело было говорить с вами так откровенно. Я напишу вексель на такую сумму, какую вы сочтете нужною в вознаграждение в этой перемене ваших обстоятельств. Может быть, мне следовало бы быть вежливее, может быть, я мог бы сказать вам, что моя жена и я думаем путешествовать по континенту и что по этой причине отпускаем вас. Я предпочел сказать вам правду. Простите меня, если я оскорбил вас.
Мистрисс Поуэлль встала бледная, грозная, ужасная, ужасная силою своего слабого гнева и сознавая, что она могла поразить в сердце человека, оскорбившего ее.
— Вы только предупредили мои собственные намерения, мистер Меллиш, — сказала она. — Я не могла оставаться в вашем доме после неприятных обстоятельств, случившихся в это время. Я желаю вам, чтобы вы не потерпели еще больших неприятностей по милости ваших отношений к дочери мистера Флойда. Позвольте мне прибавить одно слово в предостережение вам, прежде чем я пожелаю доброго вечера. Злые люди могут улыбаться вашим восторженным похвалам вашей «жене», вспомнив, что особа, о которой вы говорите, Аврора Коньерс, вдова вашего берейтора, и что она никогда не имела законного права на то название, которым вы именуете ее.
Если бы мистрисс Поуэлль была мужчиной, она очутилась бы на турецком ковре в столовой Джона, прежде чем успела бы кончить свою речь; так как она была женщина, то Джон Меллиш встал против нее и взглянул ей прямо в лицо, дожидаясь, когда она кончит говорить. Но он перенес удар, нанесенный ею, не вздрогнув от жестокой боли, и лишил мистрисс Поуэлль удовольствия, на которое она надеялась: он не обнаружил ей свою тоску.
«Если Лофтгауз высказал ей эту тайну, — вскричал он, когда дверь затворилась за мистрисс Поуэлль, — я прибью его».
Глава XXX
НЕОЖИДАННАЯ ГОСТЬЯ
Аврора нашла вежливого кондуктора на донкэстерской станции. Он взял ей билет и нашел спокойное место в пустом вагоне; но прежде чем поезд отправился, два дюжие фермера сели на мягкие подушки против мистрисс Меллиш. Это были зажиточные джентльмены, обрабатывающие свою собственную землю; но они принесли с собою в вагон сильный запах конюшни и говорили с сильным северным акцентом.
Аврора, опустив вуаль на свое бледное лицо, весьма мало привлекала их внимание. Они говорили об урожае и скачках, время от времени выглядывали из окна и пожимали плечами на чьи-то поля.
Как скучен разговор их казался бедной, одинокой женщине, бежавшей от человека, которого она любила и будет любить до конца!
«Я не думала того, что написала, — размышляла она. — Мой бедный Джон не будет менее любить меня. Его великое сердце создано для бескорыстной любви и великодушной преданности. Но он будет так жалеть обо мне, он будет так жалеть. Он не может уже гордиться мною; он не может уже меня хвалить. Ему всегда представлялось бы оскорбление. Это было бы слишком мучительно. На его жену указывали бы как на женщину, которая была замужем за его берейтором. Он беспрестанно попадался бы в ссоры; я заплачу ему как только могу заплатить за его доброту ко мне: я брошу его, спрячусь от него навсегда».
Она старалась вообразить, какую жизнь Джон будет вести без нее. Она старалась представить его себе в то время, когда горесть его начнет проходить, когда он примирится с своей потерею. Но она никак не могла вынести образ
«Как могу я представлять его себе не думающим о любви ко мне, — думала она. — Он полюбил меня с первой минуты, как меня увидел. Я не знала его иначе, как великодушным, преданным и верным любовником».
Какова будет ее жизнь отныне? Она закрывала глаза на эту безотрадную будущность.
«Я ворочусь к моему отцу, — думала она. — Но на этот раз уже не будет лжи, двусмысленности, на этот раз ничто не заставит меня покинуть его».
Среди своего недоумения она цеплялась за ту мысль, что Люси и Тольбот помогут ей.
«Тольбот скажет мне, что следует сделать по справедливости и честности, — думала она. — Я исполню, что он скажет. Он будет посредником моей будущности».
Я не думаю, чтобы Аврора имела когда-нибудь весьма страстную преданность к красивому корнваллийцу, но это верно, что она всегда его уважала. Может быть, любовь ее к нему произошла от этого самого уважения, которое было сильнее от контраста между ним и низким спекулатором, которому была принесена в жертву ее юность. Она покорилась приговору, разлучившему ее с ее женихом, потому что верила справедливости этого приговора; и теперь была готова покориться решению этого человека, к чувству чести которого она имела неограниченное доверие.
Она думала обо всем этом, пока фермеры говорили об овцах, о репе, бобах, пшенице, клевере.
Даже в всепоглощающем недоумении своего домашнего горя мистрисс Меллиш чуть было свирепо не напустилась на этих фермеров, которые осуждали конюшни бедного Джона и насмехались над тезкою Авроры, гнедой кобылой, и объявляли, что ни одна лошадь из конюшни сквайра не может назваться хорошею.
Путешествие кончилось слишком скоро — так показалось Авроре, слишком скоро, потому что каждая миля расширяла бездну, вырытую ею самою между нею и любимым ею домом.
«Я последую совету Тольбота Бёльстрода, — повторяла она мысленно.
Она была женщиной не слишком мужественной. Она имела великодушную, впечатлительную натуру, которая, натурально, обращалась к другим за помощью и утешением. Скрытность не была частью ее организации, и единственная тайна ее жизни была для нее постоянным горем.