Мэри Брэддон – Аврора Флойд (страница 6)

— Вот адрес, — сказал он, — вы не забудете послать?

Аврора покачала головою и отвернулась от него — отвернулась с непреодолимым движением отвращения.

— Не хотите ли купить болонку, — сказал этот человек, подавая ей косматую собаку в окно кареты, — или пуделя, который будет держать кусок хлеба на носу, пока вы сосчитаете десять? Я уступлю вам дешево: за обеих собак пятнадцать фунтов.

— Нет!

В эту минуту мистрисс Александр вышла из магазина часового мастера и успела заметить широкие плечи этого человека, сердито отходившего от кареты.

— Он просил у тебя милостыню, Аврора? — спросила она, когда они поехали.

— Нет. Я когда-то купила у него собаку и он узнал меня.

— И он хотел, чтобы ты опять купила у него собаку сегодня?

— Да.

Мисс Флойд сидела угрюмо и безмолвно во все время, пока они возвращались домой, выглядывала из окна кареты и не удостаивала вниманием ни тетки, ни кузины. Я не знаю, из повиновения ли превосходству силы и жизненности в натуре Авроры, которое ставило ее выше ее ближних, или просто по врожденному духу раболепства, свойственному даже лучшим из нас, только мистрисс Александр и ее белокурая дочка всегда оказывали безмолвное уважение наследнице банкира и молчали, когда было приятно ей, или разговаривали по ее всемогущей воле. Я, право, думаю, что глаза Авроры пугали всех ее родственниц более, чем тысячи Арчибальда Мартина Флойда, и что если бы она мела улицы в лохмотьях или просила милостыню, люди все-таки боялись бы ее, уступали бы ей и удерживали бы свое дыхание, когда она была сердита.

Деревья в длинной аллее Фельденского поместья были увешаны цветными фонариками, чтобы светить гостям, приехавшим праздновать день рождения Авроры. Длинный ряд окон в нижнем этаже горел огнями; оркестр гремел, заглушая беспрерывный стук экипажей и беспрестанное повторение имен гостей; через длинную амфиладу комнат сверкал фонтан сотнями оттенков при огне между темной зеленью оранжерей. В обширной передней красовались тропические растения; гирлянды цветов висели на прозрачных портьерах в дверях. Свет и блеск были повсюду, и среди всего этого и великолепнее всего, в мрачном величии красоты своей, Аврора Флойд, с пунцовыми цветами на голове и в белом платье, стояла возле своего отца.

Между гостями, приехавшими позже всех на бал мистера Флойда, находились два офицера из Виндзора, приехавшие в фаэтоне. Старший, правивший экипажем, был очень недоволен и несносен дорогой.

— Если бы и имел хоть малейшее понятие о расстоянии, Мольдон, — сказал он, — я не согласился бы терзать моих лошадей для такого пошлого общества.

— Это не пошлое общество, — с пылкостью отвечал молодой человек. — Арчибальд Флойд — отличный человек, а его дочь…

— Разумеется, божество, с пятьюдесятью тысячами приданого, которое, без сомнения, все будет укреплено за нею, если ей позволят выйти за такого нищего негодяя, каков Фрэнсис Люис Мольдон, гусарский офицер в службе ее величества. Я, впрочем, не намерен вам мешать, мой милый. Отправляйтесь и побеждайте и я благословлю ваши добродетельные усилия. Я представляю себе юную шотландку — с рыжими волосами (разумеется, вы назовете их каштановыми), с огромными ногами и в веснушках!

— Аврора Флойд с рыжими волосами и в веснушках!

Молодой офицер громко расхохотался.

— Вы увидите ее через четверть часа, Бёльстрод, — сказал он.

Тольбот Бёльстрод, гусарский капитан, согласился отвезти своего товарища из Виндзора в Бекингэм и нарядиться в мундир для того, чтобы украсить праздник в Фельдене, отчасти потому, что, дожив до тридцати двух лет, он испытал все сильные ощущения и удовольствия в жизни; и хотя имел очень хорошее состояние, но был так утомлен и собою и светом, что равнодушно позволял своим друзьям и товарищам управлять собою. Он был старший сын богатого корнваллийского баронета, предок которого получил свой титул прямо из рук шотландского короля Иакова, когда баронетство впервые вошло в моду; этот же самый счастливый предок был близкий родственник благородного несчастного и оскорбленного джентльмена по имени Уальтера Рали, с которым тот же самый шотландский король Иаков обошелся не совсем хорошо. А из всех родов гордости, когда-либо одушевлявших человечество, гордость самая сильная принадлежит корнваллийцам; а фамилия Бёльстрод была самая гордая во всем Корнваллисе. Тольбот был истый сын этого надменного дома; с раннего младенчества он был самым гордым из всех людей на свете.

Эта гордость была спасительной силою в его удачной карьере. Другие люди могли бы споткнуться на этом гладком пути, который богатство и знатность сделали столь приятным; но не Тольбот Бёльстрод. Пороки и сумасбродство в Бёльстроде оставили бы пятно на до сих пор незапятнанном гербе, которого не изгладили бы ни время, ни слезы. Эта гордость происхождения, совершенно не относившаяся к гордости богатства или знатности, имела благородную и рыцарскую сторону, и Тольбот Бёльстрод был любим многими выскочками, которых оскорбили бы более низкие люди. В обыкновенных жизненных делах он был так смирен, как женщина или дитя; только когда честь была задета, спящий дракон — гордость, оберегавший золотые яблоки его юности, чистоту, честность и правдивость, просыпался и вызывал врага.

Тридцати двух лет он был еще холост, не потому, чтобы он никогда не любил, но потому, что никогда не встречал женщины, которой безукоризненная чистота души позволяла бы в его глазах сделаться матерью благородного рода и воспитывать сыновей, которые сделали бы честь имени Бёльстрод. Его выбор отыскивал в женщинах более чем обыкновенные женские добродетели; он требовал тех великих и царственных качеств, которые реже всего встречаются в женщине. Безбоязненную правдивость, чувство чести, столь же сильное, как и его собственное, благородство намерений, отсутствие эгоизма, душу, незапятнанную мелочными низостями ежедневной жизни — все это он искал в любимом существе; и при первом трепете волнения, которое возбуждала в нем пара прелестных глаз, он начинал разбирать владетельницу их и отыскивать пятнышки на блестящей одежде ее девственности.

Он женился бы на дочери нищего, если бы она осуществляла его почти невозможный идеал; он отвергнул бы особу королевского происхождения, если бы она хоть на десятую долю не приближалась к этому идеалу.

Женщины боялись Тольбота Бёльстрода; пронырливых матушек устрашал холодный блеск его проницательных серых глаз; дочери-невесты краснели, дрожали и чувствовали, что все их милое жеманство пропадало при спокойном взгляде этого молодого офицера; сначала хорошенькие кокетки боялись его, потом начали избегать и ненавидеть и не ловили уже Бёльстродского замка и бёльстродского богатства в супружеские сети. Тридцати двух лет Тольбот прохаживался безопасно среди тенет и сетей Бельгрэвии, полагаясь на утвердившееся мнение, что капитан Бёльстрод не был годен в женихи. Это мнение, может статься, укоренилось тем обстоятельством, что корнваллиец вовсе не был тем невеждой-щеголем, единственные дарования которого состоят в искусстве причесывать себе волосы, вощить усы, курить трубку, тем щеголем, который сделался типом военного в мирное время.

Тольбот Бёльстрод любил ученые занятия; он не курил, не пил, не играл в карты. Только раз в жизни был он на дербийских скачках, и в этот единственный раз спокойно отошел в сторону, между тем как начался великий бег и бледные лица женщин устремились на роковой угол, а мужчинам сделалось дурно от страха, беспокойства и неизвестности. Он никогда не бывал на охоте, хотя ездил верхом прекрасно. Дрался на шпагах он отлично и был одним из любимых учеников мистера Анджело; но никогда в жизни не держал в руках бильярдного кия, не дотрагивался до карт с самого детства, когда играл в вист с отцом, с матерью и приходским пастором в южной гостиной Бёльстродского замка. Он имел особенное отвращение ко всем карточным играм, считая недостойным занятием для джентльмена жалкое ремесло шулеров. Комнаты его содержались так опрятно, как женские. Ящики с математическими инструментами занимали место сигарочниц; гравюры с картин Рафаэля украшали стены вместо французских гравюр и акварельных спортсментских рисунков.

Ему были знакомы все обороты выражений в Декарте и Кондильяке, но он затруднился бы перевести выражения в романах Поль де Кока. Те, которые говорили о нем, определяли его характер словами, что он нисколько не похож на офицера; но был один кавалерийский полк, которым он командовал во время достопамятного и отчаянного нападения на русские пушки, солдаты которого могли бы рассказать другое о капитане Бёльстроде. Возвратившись из Крыма, он, между другими отличиями, привез раненую ногу, которая на время лишила его возможности танцевать. Следовательно, Тольбот Бёльстрод из чистой благосклонности, или из того равнодушия ко всему, которое легко принимается за отсутствие эгоизма, согласился воспользоваться предложением быть на бале в Фельденском замке.

Гости банкира не принадлежали к тому очаровательному кругу, который был знаком гусарскому капитану; поэтому Тольбот, после представления хозяину, вмешался в толпу, собравшуюся в дверях танцевальной залы, и спокойно смотрел на танцующих; и на него также обращено было внимание, потому что он принадлежал к числу таких людей, которые не смешиваются с толпою.