Мелвилл Дэвиссон Пост – Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок (страница 10)

Люди отнесли тело в сельскохозяйственный павильон, где хранились призы – яблоки и тыквы, нашли сквайра Рэндольфа возле загонов для скота и доставили старика на его суд.

Рэндольф вошел, как всегда отпуская громогласные замечания, и уселся с таким видом, словно был судьей всего мира. Он выслушал показания свидетелей; каждый из них уверял, что трагедия произошла по чистой случайности. Но от такой случайности бросало в дрожь. Все произошло быстро, непредвиденно и смертоносно, как божье возмездие в Книге Царств. Один из нас, ничего не подозревая, шел среди своих товарищей – и вдруг был сражен наповал. Ужасало то, что именно Блэкфорду пришлось умереть, словно по велению свыше. Это заставило всех понизить голос до шепота – мы чувствовали, насколько беззащитен человек и как мало от него зависит.

Надо сказать, что случившееся соответствовало нашим строгим библейским воззрениям. Священники поминали Блэкфорда со всех кафедр, приводя его в качестве дурного примера и предостережения другим. Глухонемой вел распутную жизнь. Перегонщик скота, он много знал о мерзостях, упоминавшихся в псалмах, и был парией не только из-за своего физического недостатка. Блэкфорд не имел ни жены, ни детей, ни каких-либо родственников. Все добропорядочные женщины в горах предрекали ему злую участь. Проповедники говорили, что ему суждено умереть не своей смертью и отправиться в ад; и в то осеннее утро, когда мир был подобен Эдему, глухонемой и вправду умер не своей смертью.

Он лежал среди снопов кукурузы, плодов и злаков, так точно подтвердив зловещие пророчества, что те, кто выкрикивал их громче всех, были больше всех поражены. Несмотря на свои разглагольствования, люди не могли поверить, что бог проявит такую расторопность, и говорили шепотом и ходили на цыпочках, будто сам ангел господень встал у входа в этот маленький праздничный зал, как перед гумном Орны Иевусеянина[8].

Рэндольфу ничего другого не оставалось, кроме как признать смерть несчастным случаем и отпустить старика. Но судья громогласно оповестил из-за своего стола об опасностях ремесла метателя ножей. Все это время старик тупо стоял перед ним, как оглушенный, а молоденькая девушка плакала и цеплялась за руку большого крестьянина. Рэндольф внушительным жестом показал на девушку, сказал старику, что когда-нибудь тот ее убьет, и запретил ему впредь заниматься метанием ножей. Старый лицедей пообещал выбросить ножи в реку и заняться чем-нибудь другим.

Минут тридцать Рэндольф поучительно рассуждал о законе несчастных случаев, цитировал лорда Блэкстоуна[9] и мистера Читти[10] и, наконец, назвав случившееся божьим промыслом (вписывающимся в определенные рамки закона), встал из-за стола.

Мой дядя Эбнер, стоя у двери, наблюдал за происходящим с серьезным непроницаемым выражением лица. Он пробрался сквозь толпу к стулу, когда старик упал, вытащил нож из тела Блэкфорда, но не помогал переносить тело и остался стоять у входа в зал, возвышаясь, благодаря своему росту, над остальными собравшимися.

Выходя, Рэндольф остановился рядом с Эбнером, взял щепотку нюхательного табаку, высморкался в большой разноцветный носовой платок и спросил:

– Ну как, Эбнер, ты согласен с моим решением?

– Ты назвал случившееся промыслом божьим, – ответил мой дядя, – и здесь я с тобой согласен.

– Так оно и есть, – с важным видом сказал Рэндольф. – Авторы законов, исследуя гражданские правонарушения, определяют данным термином в том числе и непостижимый ущерб, который не может предвидеть ни один человеческий разум, например, наводнения, землетрясения и торнадо.

– Ну, это очень глупо с точки зрения законотворцев, – отозвался Эбнер. – Я бы назвал такие происшествия деяниями дьявола. Мне бы и в голову не пришло, что бог использует силу стихий для того, чтобы причинить вред невинным.

– Что ж, законотворцы не были теологами, хотя мистер Гринлиф был набожен, Читти – так и вовсе священник, а милорды Коук, Блэкстоун и сэр Мэтью Хейл с почтением относились к официальной церкви. Они каталогизировали ущерб, руководствуясь точными и понятными различиями: могут ли виновные в нем быть наказаны по закону. Таким образом, они пришли к выводу, что некоторые бедствия являются деяниями бога, но я не читал, чтобы они сочли какие-либо бедствия деяниями дьявола. Закон не признает суверенитета и власти дьявола.

– В таком случае, – заявил Эбнер, – закон действует вслепую. Я не знаю ни одной сферы деятельности, в которую не смог бы вмешаться дьявол.

Стоящие у дверей заулыбались, и улыбки могли бы перерасти в смех, если бы не лежащий в помещении покойник.

Рэндольф захохотал, заглянул в свою табакерку и перевел разговор на другое.

– Как ты думаешь, Эбнер, старый фигляр сдержит свое обещание и бросит опасное ремесло?

– Да, бросит, но не потому, что он тебе пообещал.

Дядя Эбнер подошел к моему отцу, взял его за руку и отвел в сторону.

– Руфус, – сказал он, – я кое-что узнал. Твоя расписка действительна.

– Конечно, действительна, – ответил отец, – она же написана рукой Блэкфорда.

– Что ж, он не сможет воскреснуть и опровергнуть это, а я не буду свидетельствовать вместо него.

– Что ты имеешь в виду, Эбнер? – спросил отец. – Ты недавно говорил, что Блэкфорд не писал то письмо, а теперь утверждаешь, что расписка действительна.

– Я имею в виду, что когда тот, кто имеет право на долг, получает оплату, этого достаточно.

И дядя Эбнер растворился в толпе, высоко подняв голову и сцепив пальцы за широкой спиной.

Когда тем вечером окружная ярмарка закрылась, по округе разошлось множество сплетен и домыслов, касающихся смерти Блэкфорда. Доморощенные юристы в толпе, возвращающейся по домам, разглагольствовали о «законе Джефферсона о наследстве» и о том, что имущество Блэкфорда перейдет государству, поскольку у того не осталось ближайших родственников. Им возражали, что земли и скот глухонемого пойдут на оплату долгов, после чего останется разве что доллар-другой на гроб. Как водится, это не заставило знатоков законов замолчать; они уверенно утверждали, что закон Джефферсона применят, поскольку для того есть все предпосылки. «Пророки» собрали вокруг своих повозок много слушателей и даже объявили, когда именно их предсказания сбудутся.

Наступил вечер, ярмарка почти опустела. Те, кто жили неподалеку, увели свой скот, бросив пустые загоны и прилавки. Но мой отец, всегда пригонявший на такие ярмарки стадо элитного скота, приказал нам остаться до утра. Путь домой был слишком долгим, а дороги забиты повозками. Отец относился к своему скоту, как к священным египетским быкам, и не хотел, чтобы его животных теснили колеса повозок и на них наезжали орущие пьяницы.

Наступила ночь. Луны не было, но тьма не окутала землю благодаря ясному небу, усеянному звездами, как засеянное поле – зернами. Сперва я хотел улечься в стойле для скота, на охапках клеверного сена, укрывшись домотканым одеялом, но передумал. Достигнув определенного возраста, мальчик больше всего любит рыскать, подобно койоту, там, где разбила лагерь толпа. Кроме того, мне хотелось узнать, что сталось со старым лицедеем, и вскоре я это выяснил.

Его фургон с закрытой дверью стоял на краю площадки, среди деревьев у реки, а его привязанная к колесу лошадь тыкалась мордой в охапку сена. Звездный свет просачивался сквозь верхушки деревьев, из-за него на землю ложились тени, а одна сторона фургона погрузилась в полную темноту.

Я спустился к опушке и присел там на корточки. Наконец я услышал шаги и увидел, как мой дядя Эбнер направился к фургону. У него по-прежнему был задумчивый вид, как тогда, в толпе: он заложил руки за спину и наклонил голову, как будто обдумывал какую-то головоломку. Вот он поднялся по ступенькам, постучал кулаком в дверь и, когда изнутри отозвались, вошел.

Меня одолевало любопытство, и я подбежал к темной стенке фургона. Тут мне повезло: позолоченная филенка треснула от какого-то толчка на дороге, и, забравшись на колесо, я смог заглянуть в щель.

Старик сидел за висящим на петлях откидным столом, рядом на полу лежали его связанные бечевкой ножи. На столе горела свеча и лежало несколько пачек старых писем. Девушка спала на койке в конце фургона.

При появлении моего дяди старик встал, и его лицо, казавшееся унылым и туповатым, когда он стоял перед мировым судьей, стало проницательным и смышленым.

– Месье оказывает мне честь, – сказал он без единого намека на радушие.

– Никакой чести, – ответил мой дядя, не снимая шляпы, – но, возможно, я оказываю вам услугу.

– Это было бы странно, – сухо заметил фигляр, – поскольку здесь никто еще не оказывал мне услуг.

– У вас короткая память, – ответил дядя Эбнер. – Мировой судья сегодня оказал вам большую услугу. Неужели вы не цените свою жизнь?

– Моей жизни ничто не угрожало, месье.

– А я думаю, угрожало.

– Значит, месье сомневается в правильности решения судьи?

– Нет, – сказал дядя Эбнер. – Я думаю, это было самое мудрое решение, которое когда-либо принимал Рэндольф.

– Тогда почему месье говорит, что моей жизни угрожала опасность?

– Ну, а разве каждому человеку не угрожает опасность? – отозвался мой дядя. – Есть ли какой-нибудь день или час, когда люди могут чувствовать себя в безопасности, есть ли какой-нибудь уголок на этой земле, где опасности не существует? И может ли человек, проснувшись при свете дня в своей постели, сказать: «Сегодня я буду в безопасности»? При свете дня есть опасность, и в темноте она тоже есть; опасность есть там, где люди ее ищут, и там, где ее никто не ждет. Разве Блэкфорд считал, что ему что-то угрожает, когда проходил сегодня мимо вас?