Мелисса Перрон – Пообещай мне весну (страница 20)

Я подпрыгнула от окрика его жены.

Жерар Дюбюк вытащил руку из-под простыни и начал ее стягивать, пока не открыл лицо.

– Что, уже и пошутить нельзя…

Я вздохнула с облегчением, и он подмигнул мне. Действительно, именно его я видела сегодня утром.

Лия представила нас друг другу, а его жена воспользовалась этим, чтобы сходить на кухню попить кофе. Мне было так неловко…

Это была не просто комната, а как бы продолжение его дома. На стенах висели фотографии в рамках, на которых гордо позировал Жерар. Можно было проследить за разными этапами его жизни и увидеть, как сильно он похудел за время болезни.

Еще секунду назад все смеялись, но внезапно обстановка изменилась. Месье Дюбюку стало плохо. Он застонал, а я почувствовала, что начинаю паниковать. Мы же еще и двумя словами не обменялись.

Он нажал красную кнопку вызова на кровати, и тотчас появилась медсестра. Сама того не замечая, я отступала, пока не уперлась в стену. Почему я должна быть этому свидетелем?

– 8/10 по твоей шкале боли, Эстель. Чертова восьмерка.

Жерар смотрел на меня. Медсестра сказала:

– Как раз пришло время вашей дозы. Скоро вам станет лучше.

– Спасибо…

Жерар поблагодарил ее одними губами, его глаза были закрыты.

Я прошла за Эстель в коридор.

– Что с ним?

Она грустно улыбнулась мне.

– Это вы Фабьена Дюбуа? Он много говорил о вас сегодня утром. Спасибо, что исполняете его последнее желание. У месье Дюбюка рак со множественными метастазами. Он у нас три недели, и ему остались буквально часы, ну максимум день или два.

– Я буду писать, пока он умирает?

Она пожала плечами, не зная, что ответить. Я сделала глубокий вдох и вернулась в комнату номер шесть.

Жерар уже выглядел более спокойным и, казалось, спал. Вошла его жена. Я сказала ей:

– Надеюсь, я справлюсь…

Голос дрожал.

– Вы здесь, и для нас это уже замечательно. Пишите что хотите, где хотите. Жерар обожает природу, горячий защитник фауны, но художница – вы, Фабьена.

Мадам Дюбюк напоминала мою бабушку: в ее взгляде читалась редкая сила, хотя сама она была совсем маленькой. Она села в кресло-качалку рядом с мужем и стала гладить его волосы, пока я доставала краски и кисти.

Я была свидетельницей одного из самых прекрасных проявлений любви, и внезапно ко мне пришла вся смелость мира, чтобы написать эту картину.

У меня нет ружья…

Я работала уже час под внимательным взглядом мадам Дюбюк, когда в комнате появился врач. Я поняла не все, о чем говорили, но, когда в комнату вошли несколько членов семьи, стало ясно очевидное.

Это было начало конца.

Дочка супругов Дюбюк обняла меня, как только вошла.

– Невероятно. Ты даже не знаешь, что пишешь именно такое место, как любит отец. Водопады, река, горы…

Было семь вечера, когда я пошла отдохнуть в маленькую гостиную. Благодаря приглушенному освещению дом казался таким спокойным. Несмотря ни на что, жить тут было хорошо. Я смотрела, как город готовится к ночи: словно добрый великан расставил вокруг горы домá, как фонари.

Вошла Лия и села на банкетку у пианино.

– Тяжело, да?..

Я не нашла, что ответить.

Минут двадцать мы просидели в тишине, глядя на фонари в горах.

Глубоко задумавшись, я вышла в коридор.

– Извините! Эй…

Я остановилась: мне показалось, что это ко мне обращаются. Я просунула голову в дверь комнаты номер два.

– Мне нужно ружье. Можешь найти? Ружье!

Я вошла в комнату. На краю кровати сидел мужчина и напряженно смотрел на меня. Он ждал ответа. Правильного ответа. Я покачала головой.

Он заплакал. В любом другом контексте меня бы такая просьба шокировала, но сейчас мне хотелось дать ему то, чего он просил. Он был такой худой, такой хрупкий в этой синей пижаме. Боль заострила его черты, и черные глаза еще сильнее выделялись на лице.

– Я подыхаю…

Мужчина свернулся калачиком на кровати. Он рыдал.

– Мне нужно ружье…

В комнату вошла медсестра, а я пятилась в коридор, пока не почувствовала спиной стену и не сползла на пол.

Не спросив разрешения, человеческое страдание обхватило мое лицо руками и заглянуло мне прямо в глаза.

Бросить меня?

Договорившись с Лией и с семьей месье Дюбюка, я на несколько часов вернулась на маяк. Мне нужно было принять ванну и немного поесть. Но больше всего мне надо было ненадолго уткнуться в шею Фреда. Ну хоть на несколько секунд.

Мне не нравилось чувствовать себя зависимой, но у него был дар никогда не срываться с якоря, оставаться незыблемым. Даже если мой корабль раскачивала буря, он успокаивал самые большие волны моей жизни; я могла отдать Фридриху швартовы и сбалансироваться, чтобы снова отчалить навстречу бурям.

Фред читал в гостиной на маяке. Посмотрев на меня, он встал и отправился на кухню налить нам вина.

Я не знала, с чего начать. В любом случае прежде всего нужно было исправить оплошность.

– Мои поздравления лучшему повару и новому владельцу лучшего ресторана в городе!

Он поднял бокал и произнес:

– Фабьена, я должен кое-что тебе сказать.

Удар под дых. Он уйдет. Это всегда был только вопрос времени. Я знала, я предчувствовала. Жить со мной – все равно что спускаться с горы: крутой склон и ловушки, куда ни ступишь. Фред дошел до ручки, и ему надоело, что я постоянно его разочаровываю. Я ждала продолжения.

– Я гулял с Вьюгой в лесу и заметил, что на многих соснах номера. Я подошел к одному дереву, посмотрел вверх, а там висит маленький почтовый ящик с твоим именем. Всего их тридцать. Я не решился заглянуть…

Я закрыла глаза и обхватила голову руками. Я испытала невероятное облегчение, поняв, что ошибалась по поводу Фридриха, но его рассказ вызвал тревожное любопытство. Что это за история с ящиками? Я встала и обняла его.

– Я должна вернуться и закончить картину. Не ложись без меня, окей?

22:20

Чем ближе я подходила к комнате месье Дюбюка, тем громче слышался смех.

Я встала перед дверью, боясь разрушить чары.

– Наш Жерар такой весельчак… Вы помните, как он упрямо хотел выловить озерного монстра? Купил в магазине самую большую наживку!

– Ты правда уйдешь, так и не выдав нам своего рецепта фиш-энд-чипс?

– Брат, с сегодняшнего дня мы при каждой встрече будем открывать банку пива специально для тебя.

Вся семья Дюбюк собралась вокруг кровати. Они стояли, взявшись за руки, и по очереди вспоминали самые хорошие моменты, прожитые с тем, кто сейчас оставлял их.