Мелинда Ли – Скажи, что тебе жаль (страница 56)

– Ты чудо! За Ника горой, когда все его бросили.

Подъехав к больнице, они припарковались у приемного отделения и прошли внутрь через раздвижную дверь. Отец Ника стоял в коридоре, прижав обе руки ко лбу, а метрах в трех от него привалился к стене помощник шерифа. Тот факт, что он находился вне палаты, говорил о том, что состояние Ника тяжелое – настолько тяжелое, что ни сбежать, ни полезть в драку он не мог.

– Бад! – ринулась к нему Морган.

Бад опустил руки и посмотрел на нее каким-то пришибленным взглядом:

– Он в реанимации. Какой-то зек нанес ему три удара в живот самодельным ножом. Заточкой, как они говорят.

Заморгав, чтобы не заплакать, Морган положила руку Баду на плечо:

– Простите. Мне очень жаль.

– Вы ни в чем не виноваты. – Он накрыл ее руку своей.

Морган решила не сообщать ничего о новых обстоятельствах – пока не время.

– Что говорят о его состоянии?

Бад с очевидным усилием сглотнул.

– Он потерял много крови. Никто не знает, выживет ли он.

Ланс отвел Морган и Бада в комнату ожидания. Охранник оставался в коридоре.

– Я попросил сестру, чтобы хирург подошел к нам, как только закончится операция.

– Бад, может, нужно позвонить кому-нибудь? – спросила Морган.

Он упер руку в поясницу:

– Нет, Морган. Через пару часов приедет моя сестра из Манхэттена.

Морган позвонила домой и сказала дедушке ее не ждать. Ланс принес кофе, но первый же глоток доставил Морган дискомфорт. Бад расхаживал по комнате, а Морган плюхнулась на стул и стала ждать. Ланс позвонил Шарпу и сел рядом с ней. В душном тумане молчания прошло несколько часов, и Морган уже потеряла счет времени, когда покалывание в ногах заставило ее подняться и несколько раз пройтись для разминки по коридору. Наконец приехала сестра Бада.

Вдруг в дверном проеме показалась фигура. Морган встрепенулась и сосредоточила все свое внимание на вошедшем в комнату докторе, который все еще был в своем зеленом облачении и хирургической маске.

Хирург снял с головы шапочку.

– Мистер Забровски?

Бад кивнул и застыл в центре комнаты, словно опасаясь подходить ближе к доктору. Словно опасаясь вердикта: жив Ник или мертв.

– Не стану вас обманывать: ранения очень тяжелые. Три колотые раны брюшной полости, самая серьезная из которых – с рассечением печени. Мы его зашили, но потеряно много крови. Чтобы восполнить ее объем, пришлось сделать переливание. – Доктор сделал паузу и напряженно помял губами. – Следующие двадцать четыре часа решающие. У него молодой и сильный организм, операция прошла без осложнений. Сейчас он в постоперационной. – Хирург обвел глазами комнату. – Мы переведем его в палату интенсивной терапии, и когда состояние стабилизируется, вам можно будет к нему зайти. – Он снова обвел глазами присутствующих. – Но только близкие родственники. Вопросы есть? – Бад покачал головой. – Понимаю, многовато для одного раза. Следуйте по указателям в комнату ожидания блока интенсивной терапии. Когда Нику станет лучше, за вами придет сестра. – На этом доктор удалился.

Бад медленно выдохнул и повернулся к Морган:

– Я позвоню. Спасибо за все! Вы единственная, кто верит ему.

В ответ Морган взяла Бада за руки и тепло их пожала, после чего Бад с сестрой ушли.

– Ну ты чего? Пошли, отвезу тебя домой. – Ланс приобнял Морган за плечи.

Ее руки затряслись. Она крепко стиснула кулаки, пытаясь унять дрожь, но все нервные переживания и страхи, накопившиеся за день, неумолимо рвались наружу, не подчиняясь ее контролю.

– Нет. Не хочу показываться дома в таком состоянии. – Она взглянула на часы на экране телефона. – Уже полночь. – Если она сейчас поедет домой, разбудит дедушку.

Она чувствовала себя потерянной, а руки и ноги жили какой-то своей жизнью, будто не принадлежали ей. Казалось, что рука Ланса, которой тот обнимал ее за плечи, – единственное, что не дает ее телу разлететься на куски.

– Можно я сегодня переночую у тебя? – спросила она.

На какое-то мгновение его пальцы сжали ее плечо, но затем снова расслабились.

– Конечно. Пошли.

Так, в полуобнимку, они и прошли по коридору к выходу. На улице холодный ночной воздух омыл ее лицо, и она глубоко вдохнула, позволяя колкой прохладе влиться в легкие порцией живительной энергии.

Они вернулись в город, и Ланс припарковался на дорожке у одноэтажного дома. Было немного странно: он столько раз бывал у нее дома, а она у него – ни разу. Они выбрались из джипа, и Морган стала разглядывать аккуратный домик в деревенском стиле. Он нажал на кнопку на козырьке и открыл дверь гаража.

– Ты живешь близко к офису, пешком можно дойти.

– Я так и делаю, если планирую весь день быть в офисе, но это бывает редко. Обычно я круглые сутки бегаю туда-сюда, в нашей работе много беготни.

Она проследовала за ним в гараж.

– Тебе она нравится?

– Да, хотя я этого и не ожидал, – признался Ланс.

Добрую половину пространства гаража, рассчитанного на две машины, занимал хоккейный инвентарь.

– Ты все еще играешь?

– Тренирую команду трудноуправляемых детей. Но на самом деле не выходил на лед ровно с тех пор, как меня подстрелили.

Из гаража они прошли в дом. Дверь выходила в гостиную, объединенную со столовой. Прямо позади нее находилась кухня, а коридор, по всей видимости, соединял гостиную со спальнями. В доме было чисто, если не сказать – пусто: минимум мебели и совсем никакого декора. В гостиной перед телевизором стоял небольшой диван и мягкое кресло, а большую часть столовой занимал, к удивлению Морган, огромный кабинетный рояль.

Морган последовала за ним на кухню, и тут на нее опять напало ползучее холодное оцепенение, а руки снова задрожали.

– Хочешь чего-нибудь? Ты проголодалась? – Ланс смотрел на нее испытующим, оценивающим взглядом. – Чай, кофе?

– Нет. – Морган вспомнила лицо Бада в тот момент, когда доктор рассказывал о положении вещей. – Я вот все думаю, как там Ник… – В груди у Морган ожесточенно боролись самые разные эмоции, и ни одной из них не удавалось взять верх: гнев, отчаяние, беспомощность. – Есть что-нибудь выпить?

– Не уверен. Надо посмотреть. – Ланс проверил содержимое трех кухонных шкафчиков и только у задней стенки угловой секции обнаружил бутылку виски, так и не вынутую из упаковочной коробки. Горлышко бутылки украшал красный бантик – явно подарок. – Когда я начал работать у Шарпа, он целую кампанию устроил под лозунгом «Ланса на поправку!», и я практически завязал с алкоголем, хотя он и не возражал против органического вина и пива. А эту бутылку мне ребята из отделения подарили на прощание.

Он плеснул немного напитка в стакан и вручил его Морган. Она сделала маленький глоток и ощутила, как виски проделало свой огненный путь от языка до желудка. Наконец хоть какое-то тепло…

– Ты не против, если я душ приму? – спросил он.

– Конечно, нет. – Она отпила еще глоток виски. – Я здесь подожду.

Ланс ушел, а Морган подтянула к себе бутылку, наполнила стакан щедрой порцией горячительного и сделала большой глоток. Оцепенение, будто вода после цунами, потихоньку отступало. Зазвонил телефон, и она нетвердыми движениями нашарила телефон в кармане.

– Да? – затаила дыхание Морган.

– Это сестра Бада. Он попросил сообщить вам новости. Его пустили к Нику, давление у него приходит в норму, в общем, состояние улучшается. Все, мне пора к Баду.

– Спасибо за звонок! – поблагодарила Морган.

Сестра Бада отключилась, а Морган побрела к роялю. Она села за него, определив стакан с виски на удобно расположенную подставку. В детстве она ходила на уроки фортепиано, но сейчас, наверно, смогла бы наиграть только «Собачий вальс».

Вернулся Ланс. На нем были спортивные трусы и облегающая футболка, на шее висело полотенце. Он прошелся им по голове, после чего его короткие светлые волосы встали дыбом наподобие ершика.

– Ник вроде держится.

– Отлично!

Она сыграла пару нот:

– Не возражаешь?

– Да ради бога. – Он присел на банкетку рядом с ней.

– Сыграй что-нибудь.

Он легонько подтолкнул ее локтем, и она сдвинулась чуть в сторону. Морган провела с ним уже достаточно времени, чтобы быть в курсе его музыкальных вкусов – он предпочитал классический рок, и потому прозвучавшие вдруг первые аккорды «Аллилуйи»[14] вызвали у нее настоящее изумление. Когда же он запел, удивлению ее не было предела: голос у него оказался глубоким, плавным, гибким и очень чувственным.

Она присоединилась к нему на припеве, но когда они дошли до строчки «Это холод и осколки Аллилуйя», голос у нее внезапно осекся. Она почувствовала, как что-то треснуло глубоко внутри, и дала ему закончить песню соло. И когда последние ноты растаяли в тишине, из глаз ее потоком хлынули слезы.