Мелина Боярова – Дочери Гнева. Печать ненависти (страница 28)

В тот вечер Добромир созвал нас в хижину. На столе лежала карта, нарисованная углем на куске бересты.

За три года отец сильно изменился. Исчез лесной отшельник. Передо мной сидел Великий князь — суровый, собранный, с жестким блеском в глазах.

— Пришло время, — сказал он, и его голос звучал как приговор. — Память вернулась ко мне полностью. Я вспомнил тайные тропы. Я вспомнил людей, которые были мне верны. И я знаю, что Радомир ведет городище к гибели. Его страх перед пророчеством и тирания ослабляют Купол. Если мы не вмешаемся, следующий Всплеск уничтожит все.

Тихомир кивнул, поглаживая посох.

— Лес тоже неспокоен. Твари подходят все ближе к границам обитаемых земель. Баланс нарушен. Нужно вернуть истинного хранителя на трон.

Я посмотрела на отца, потом на Лютобора. Наставник сидел прямо, его рука привычно легла на рукоять меча — теперь настоящего, выкованного Добромиром в лесной кузнице.

— Мы готовы, — сказала я твердо. — Три года мы прятались. Три года зализывали раны. Пора возвращать долги.

Добромир положил свою ладонь поверх моей, передавая мне тепло и ощущение надежности.

— Завтра мы выдвигаемся, — произнес он решительно. — Не как беглецы, а как хозяева, возвращающиеся домой. Слухи уже ползут среди чаростражей. Люди шепчутся о выжившей дочери Велиславы. Мы дадим им надежду.

Я вышла на крыльцо, чтобы вдохнуть холодный ночной воздух. Лес шумел вокруг, огромный и живой. Где-то там, за горизонтом, лежало Донское городище. Город, который предал меня. Город, где жил Андреас. Город, который я должна была спасти, хотят они того или нет.

Глава 41

Лютобор вышел следом и встал рядом, плечом к плечу. Он не сказал ни слова, просто был рядом. Моя опора. Мой меч. Моя судьба, связанная с моей невидимой нитью, крепче любой магии.

— Страшно? — спросил он тихо, глядя на звезды.

— Нет, — ответила честно. Дар наделял меня спокойствием, а опыт давал уверенность. — Гнев — это часть природы, Лют. И завтра мы принесем эту природу к порогу Радомира.

Ветер ударил нам в лица, пахнущий снегом и переменами. Детство закончилось. Началась война за будущее. И я была к ней готова.

Утро следующего дня встретило нас свинцовым небом, нависшим над макушками вековых елей. Лес затаился, ожидая первого настоящего снега, но вместо белых мух с небес сыпалась ледяная крупа, секущая лицо.

Мы с Лютобором шли в дозоре, замыкая широкий круг вокруг нашего убежища. Три года назад здесь была лишь медвежья тропа да заброшенная заимка, теперь же лес вокруг хижины превратился в невидимую крепость, ощетинившуюся ловушками и сигнальными чарами.

Тишина вокруг казалась обманчивой

Дар, обостренный годами жизни в Диких землях, улавливал вибрации, чуждые этому месту. Я чувствовала голод хищника или тяжелую поступь лося. Но сейчас к нам приближался страх. Липкий, человеческий страх, смешанный с отчаянием и остаточным фоном истощенных чарок.

— Гости, — коротко бросил Лютобор, не оборачиваясь. Его рука привычно легла на рукоять меча. Он двигался бесшумно, как тень, сливаясь с серыми стволами деревьев. — Десять человек. Может, дюжина. Идут со стороны Гнилой пади.

— Чаростражи, — дополнила я, вглядываясь в переплетение ветвей магическим зрением. Аурный фон даже на расстоянии ощущался рваным, грязным, но структура плетений была мне знакома. — Резерв на нуле. Они не охотники, Лют. Они дичь.

Мы ускорили шаг, срезая путь через бурелом. Отец, отправившийся проверять западные силки, находился неподалеку. Я послала ментальный импульс — не приказ, а образ: «чужаки», «север», «перехват». Ответ пришел мгновенно — ощущение тяжелой, уверенной силы. Добромир услышал.

Мы вышли им наперерез у старого оврага. Отряд представлял собой жалкое зрелище. Люди, пробиравшиеся сквозь подлесок, мало напоминали элиту Донского городища. Грязные, в изодранных плащах с гербами кланов, которые едва угадывались под слоем глины. Они шли, постоянно оглядываясь, шарахаясь от каждого шороха. Я видела в их глазах ту самую пустоту, которая появляется у людей, слишком долго смотревших в бездну Изнанки.

— Стоять! — голос Лютобора ударил по ним, как хлыст.

Он шагнул из-за дерева, перекрывая тропу. Меч он не обнажал, но его поза говорила сама за себя: шаг вперед — и вы мертвы.

Отряд дернулся. Кто-то вскинул арбалет, у кого-то на пальцах заискрились жалкие остатки боевых плетений. Но атаковать они не решились. Слишком грозной выглядела фигура моего наставника, слишком явной была смерть, исходящая от него.

— Именем князя... — выкрикнул один из них, высокий мужчина с перевязанной грязной тряпкой головой, но закашлялся и сплюнул кровь. — Уйди с дороги, бродяга. Нам нечего тебе отдать.

— Именем какого князя? — раздался глубокий бас позади них.

Чаростражи резко развернулись, едва не повалившись друг на друга. Из чащи вышел Добромир. Он стоял во весь рост, опираясь на боевой топор, и в его облике, несмотря на простые охотничьи одежды, было столько величия, что лес, казалось, склонился перед ним.

Шок.

Я почувствовала, как волна изумления накрыла беглецов, смывая усталость и страх. Они замерли, глядя на человека, которого считали мертвым уже много лет. Лица вытянулись, рты приоткрылись в немом крике. Тот, кто говорил с Лютобором, сделал шаг вперед, щурясь, словно не веря своим глазам.

— Великий князь? — прошептал он. — Добромир Ярославич? Но ведь... Погребальный костер... Радомир сказал...

— Радомир много чего сказал, сотник Игнат, — отец назвал воина по имени, и тот вздрогнул, словно от удара. — Он сказал, что я мертв. Он сказал, что мой верный пес Лютобор — предатель. Он сказал, что Изнанка — это враг, которого можно победить только огнем и мечом. И посмотрите, куда привели вас его слова.

Игнат рухнул на колени. Не потому, что ему приказали, а потому что ноги перестали его держать. За ним, как подрубленные колосья, опустились остальные. Звон оружия, падающего в мерзлую траву, прозвучал как набат.

— Мы думали... Надеялись, — Игнат поднял голову, и я увидела слезы, прокладывающие дорожки по его грязному лицу. — Слухи ходили. Шептались по корчмам, что в лесах видели призрака. Что дочь Велиславы жива. Но никто не верил... Боялись верить.

— Встаньте, — приказала я, выходя из тени Лютобора. Мой голос звучал холодно и твердо. Я больше не была той девочкой, что бежала из города. — Колени будете преклонять в храме. Сейчас нам нужны воины, а не плакальщики.

Они уставились на меня. Я знала, что они видят. Мои глаза, в которых тлел отсвет Гнева. Мои волосы, заплетенные в косу, как у древних воительниц. И сходство. Несомненное, пугающее сходство с матерью, портреты которой все еще висели в пыльных залах их памяти.

— Наследница... — выдохнул кто-то из задних рядов.

— Что происходит в Городище, Игнат? — спросил Добромир, подходя к сотнику и жестом указывая ему подняться. — Почему вы здесь, в Диких землях, а не на стенах?

Игнат поднялся с трудом, опираясь на ножны меча. Его трясло.

— Там творится беспредел, князь, — хрипло ответил он. — Радомир совсем лишился рассудка. Он боится. Боится каждого шороха, каждой тени. Везде видит заговор. Чаростражей, кто помнит старые порядки, отправляют в расход или ссылают в дальние дозоры на убой. Слободы... — воин сглотнул, и в его ауре вспыхнула черная, жгучая ненависть. — Он приказал снять защиту с внешних Слобод. Чтобы сэкономить энергию для городища. Люди там... Их жрут заживо. Анчуги ходят по улицам как хозяева. А мы... Нам приказали стоять и смотреть. Стрелять в тех, кто попытается прорваться к внутренним стенам.

Лютобор зарычал. Это был низкий, утробный звук, от которого даже мне стало не по себе. Он знал цену жизни в Слободах. Он знал, что такое защищать беззащитных.

— Я не смог, — Игнат опустил голову. — У меня там сестра жила. Я собрал парней, тех, кто еще совесть не пропил, и мы ушли. Думали пробиваться к Волхвам. Говорят, они знают, как жить без куполов.

— Волхвы знают, — кивнул Добромир, и его лицо окаменело. — И мы знаем. Идемте. Здесь небезопасно.

Мы отвели их в лагерь. То, что начиналось как тайное убежище трех изгоев, за последний месяц превратилось в настоящий партизанский стан. Слухи, о которых говорил Игнат, делали свое дело.

Лес, словно живой телеграф, разносил весть о возвращении истинного князя. К нам шли. Шли одиночки-дезертиры, стекались целые семьи, бежавшие из обреченных Слобод, присоединялись старые чародеи, изгнанные из чародемии за инакомыслие.

Поляна вокруг хижины пестрела шалашами и землянками. Дым десятков костров поднимался к небу, смешиваясь с туманом. Здесь пахло не страхом, как в лесу, а решимостью и варевом.

Дед Тихомир, опираясь на посох, ходил между ранеными, раздавая отвары и доброе слово. Его магия, природная и мягкая, успокаивала истерику беженцев, снимала боль, дарила сон.

Когда мы привели отряд Игната, лагерь замер. Люди выходили из укрытий, вглядываясь в новые лица. Но когда они увидели Добромира, идущего во главе колонны, по толпе прошел шепот, похожий на шелест листвы перед бурей.

— Накормить, вылечить, вооружить, — коротко бросил отец Лютобору. — А сотника ко мне. И карту. Нам нужно говорить.

Вечерний совет проходил не в избе — она стала слишком тесна для всех командиров, примкнувших к нам, — а под навесом, где на грубо сколоченном столе была расстелена трофейная карта окрестностей. Свет факелов плясал на суровых лицах. Здесь собрались все: Игнат, старый мастер-оружейник Кузьма, сбежавший из городских кузниц, и, конечно, мы: я, Лютобор и Тихомир.