Мелания Гайя Мадзукко – Архитекторша (страница 4)
Но свинцовые пластинки с таинственными надписями он, невзирая на недовольство отца, уже присмотревшего их для использования в качестве пресс-папье, все-таки отнес обратно. Один его клиент, известный знаток, утверждал, будто расшифровал письмена и обнаружил, что это страшные проклятия. Токкафондо бросил их в колодец, откуда прежде вытащил, и, боясь вызвать гнев мрачного языческого божества, отказывался даже признаться, в каком именно районе Рима тот колодец находится. Из суеверия отец отвел нас всех за благословением к чудотворному образу Мадонны. Сам Токкафондо с нами не пошел и в скором времени умер.
С какой бы радостью я, подражая древним, велела бы выбить на свинцовой пластинке грозные, вселяющие ужас слова, вместо того чтобы риторически чествовать мир, обретенный по итогам чужой войны! Я бы написала: «Будь проклят до сотого колена тот, кто коснется единого камня этой восхитительной виллы…»
Однако надпись была куда короче. К тому же на латыни. В ней упоминался год, 1663-й, и обстоятельства, способствовавшие началу строительства, то есть восстановление мира между двумя могущественными державами: Святой Церковью и Францией. Кстати, обе они были не чужды и аббату: в одной он родился, другой служил. Точных формулировок не помню: зубрить латынь я никогда особенно не любила, поскольку считала ее бесполезной.
Эпиграф, надпись на камне, закладываемом в основание будущего здания, обычно заказывают у какого-нибудь известного поэта, хотя написанные им стихи никому и никогда не суждено прочесть. Если, конечно, архитектурный шедевр, возведенный на этом камне, не рухнет в результате землетрясения, проседания грунта или ошибки в расчетах. И не будет снесен по причине ветхости или изменившихся вкусов, в свете которых он станет выглядеть старомодным и нелепым, – чего, очевидно, не желают ни поэт, ни заказчик. Таких эпиграфов, должно быть, уже сотни, тысячи. Их можно найти под каждым домом. Целая антология эпиграфов! И пока стоит Рим, света ей не увидеть.
Этот я попросила написать нашего общего с аббатом и моим братом Базилио знакомого. Зовут его Карло Картари (зовут, а не звали: думаю, он еще жив). Для Рима он был довольно значительной фигурой. Я бы даже назвала его другом, но предпочитаю приберечь это драгоценное слово. И нисколько не стесняюсь признаться, что за всю мою долгую жизнь друзей у меня набралось не больше двух. В 1663 году мы с Картари были соседями, жили в одном доме, часто наведывались в гости друг к другу. Адвокат охотно пользовался нашей семейной библиотекой, брал почитать отцовские рукописи, безропотно предоставлял нам свою карету, беседовал с братом о политике и придворных интригах, а я с его женой – о вышивке и духах. И после всего этого даже не пригласил нас на свадьбу дочери, хотя именно я учила ее основам живописи! Вот ему я и предложила сочинить несколько торжественных строк, которые должны были принести нашей вилле удачу. Мне – нам – это и в самом деле было нужно.
Адвокаты кардинальской консистории, как и все прочие, – отъявленные любители марать бумагу. В Риме писателей всегда было больше, чем жителей. Они читали друг дружке свои творения, хвалили и льстили приятелям, изливали яд на чужаков. Писали обо всем на свете, в стихах и в прозе, на простонародном языке, вольгаре, и на высокой латыни. О бытовых мелочах и событиях, потрясающих весь мир, о папах, литургиях, святых, о времени и смерти. О часах, об ангелах, о повадках птиц, в особенности певчих, о желаниях плода в утробе матери, о пиве и природе вина: как его лучше пить, горячим или же холодным, опустив в бокал кусочек льда. Рифмовали что попало, без тени вдохновения и таланта. Отец научил меня распознавать настоящую поэзию. Я знала, что хороших стихов адвокат не напишет, но мне было все равно. Стихи нужны были для приличия, для меня же имела значение лишь последняя строчка. Мое имя.
Собственное, данное мне при крещении, и то, каким звалась семья. Базилио упорно не желал брать себе жену, и я уже начинала опасаться, что в новом веке, в будущем, которого мы уже не увидим, носить нашу фамилию станет некому. Мы с братом всю жизнь прожили детьми своего отца, но, как ни странно, отвергали саму идею наследственности. Дети могут умереть, бросить тебя, отречься, разочаровать или предать. Мы подозревали, что тоже успели предать то, чему он нас учил. Может, вернись Джованни Бриччи хоть на денек к жизни, он отказался бы нас признать. Мы мечтали оставить после себя творения, которым суждено просуществовать куда дольше нашего рода, – неповторимые, словно комета, возникшая в римском небе именно в дни строительства виллы. Мы любовались ею из окон нашего дома, подмечая, как от недели к неделе хвост этой косматой звезды растет, а не уменьшается, и задаваясь вопросом, какое послание она нам несет. Вот потому-то мне и пришла в голову мысль заложить свое имя в фундамент виллы, чтобы она была моей, даже если я не прожила там ни единого дня и не проспала ни единой ночи: чтобы оставить по себе память.
Из рук аббата в котлован посыпался град монет: испанские дублоны, онгаро[11], венецианские дукаты, серебряные скудо, римские сестерции… Не знаю, в какую эпоху зародился этот обычай, есть в нем что-то неодолимо языческое, однако его повторяют раз за разом, даже когда торжественно закладывают церковь. Произнеся слова благословения, монсеньор двинулся по периметру выкопанной ямы, кропя святой водой место, где будет возведено нечто вроде семейной капеллы. Мы чередой побрели следом за кадильщиком, бормоча молитвы. По правде сказать, мои молитвы несколько отличались от прочих. «Не дай мне ошибиться в расчетах, – мысленно заклинала я, – и благослови дом сей: да будет он роскошным и надежным, и да стоит он вечно». Пары ладана, валерианы, корицы и мирры, клубившиеся над кадилом, ненадолго заглушили запах сырости, смолы и перегноя. Тем временем землекоп спустился на дно котлована – довольно глубокого, поскольку фундаменту предстояло удержать весьма высокое здание – и уложил камень. С того места, где мы стояли, видеть его я уже не могла. Но поняла, что пришло время снять с цепочки обсидиановый кулон, который носила на шее целых сорок три года.
Стены Иерусалима, как я прочла в Откровении, иудеи украсили ясписом и сапфиром, халкидоном, смарагдом, сардониксом, хризолитом, бериллом, топазом и аметистом[12] – в общем, драгоценными камнями. Я же – осколком обсидиана, которому и цена всего пара байокко[13]. Но ничего драгоценнее у меня не было. Все эти годы я ждала исполнения пророчества. И вот время наконец пришло. Я бросила обсидиановый кулон в котлован, поверх свинцовой пластинки, чтобы он остался там навсегда. Остальные были полностью поглощены литанией[14] или зевали от скуки и потому, вероятно, ничего не заметили.
На глаза навернулись слезы. Вуаль плотного кружева скрыла не только мое лицо, но и мою слабость. Если мастер что и углядел, то не подал виду. Церемония закончилась, гости уже спешили рассесться по каретам, а ничего не подозревающий аббат взял меня под руку и повел к лебедке, чтобы разъяснить кое-какие принципы работы шкивов. Он рассуждал о кирпичах и бетоне, радуясь качеству песка, на котором мы намеревались строить… Но я не слышала ни слова. И глаз не поднимала: слой пудры, выбеливший его лицо, не мог скрыть появившиеся морщинки.
Плакать не хотелось. Я была счастлива и считала, что достигла вершины. Вот уж не думала, что мне вообще представится такой шанс. С чего бы? Я намеревалась создать то, на что не посягала еще ни одна женщина. Даже в самых смелых мечтах. Совершенно убежденная, что заслуживаю этой привилегии, я тем не менее была за нее благодарна. Несомненно, мир вскорости узнает, кто придумал, спроектировал и построил эту виллу. Довольно миниатюрную по сравнению с теми, что возводили на римских холмах люди куда важнее нас, однако вполне способную подстегнуть ход истории. Символ эпохальных перемен, отправная точка для всех женщин: тех, кто занимается искусством уже сейчас, тайком, в полутемных каморках, и тех, кто еще даже не родился, – вот чем должно было стать наше детище. И мы с аббатом гордились им, как гордятся поздние родители, благословленные нежданной милостью.
Велев выбить на свинцовой пластинке свое имя, да еще назвав себя «architectura et pictura celebris»[15], я впала в грех тщеславия. Но вполне простительный: ведь надпись эта не предназначалась для посторонних глаз, поскольку была заложена в основание фундамента и покрыта тысячами руббио[16] сырой плодородной земли Монте-Джано. Я сделала это не из конформизма или безвольно подчиняясь устоявшемуся обычаю – нет, исключительно по любви. Так матери, оставляющие детей в ксенодохии[17], заворачивают младенцам в пеленки амулет – половинку монеты. Знак, по которому однажды смогут их опознать. Думаю, в этом все и дело. Если бы дела пошли плохо, если бы виллу, мою любимую дочь, у меня отобрали, я тешила бы себя иллюзией, что она меня отыщет.
Мне не раз случалось задаваться вопросом: видны ли еще те буквы на пластинке или ржавчина давным-давно разъела и уничтожила их? Да и стои́т ли сама вилла? Порой я опасалась, что это был лишь сон. Но убедиться собственными глазами не могла, поскольку больше не выхожу из кельи и даже пищу принимаю за конторкой: лестница, ведущая вниз, на улицу, для меня слишком крута.