Мелани Челленджер – Мы – животные: новая история человечества (страница 36)
В возникающие между животными отношения могут быть вовлечены все виды биохимии и познания. Но то, что мы начали называть привязанностью, – это уже немного другое. Привязанность, использовавшаяся сначала для описания скоординированного избирательного репродуктивного поведения таких животных, как морские птицы, а позже – для моделей поведения между родителями и потомством, стала через какое-то время более-менее общим термином, объясняющим взаимные отношения, выходящие за рамки временного удобства. Когда мы гладим лошадь, сердечный ритм животного замедляется, а концентрация окситоцина повышается. Когда человек общается со знакомой ему собакой, у них снижается кровяное давление даже больше, чем в состоянии покоя.
Под влиянием окситоцина, вырабатываемого в гипоталамусе всех млекопитающих, и других органических соединений, таких как дофамин, привязанность между двумя людьми и даже двумя видами всегда носит взаимный характер. В привязанностях любого вида всегда присутствует что-то хорошее, общее для всех и пронизанное удовольствием. Даже не такие близкие, но взаимные отношения обоюдно приятны. Привязанность между парой морских птиц может быть более инстинктивной. Но в любом случае отношения полезны для каждого индивида лишь тогда, когда они приносят пользу каждому. Хотим мы это признавать или нет, большая часть того, о чем мы на самом деле говорим, когда подразумеваем доброту или счастье, берет начало в подобных отношениях.
Но отношения могут развиваться и другими путями. Представьте домовую мышь. Похоже, что мыши приспособились к оседлому образу жизни людей в позднем плейстоцене. Сегодня потомки этих крохотных созданий с черными глазками, живущие на наших чердаках и в подвалах, стали домашними из-за главного достижения тех мышей, которые могли переносить присутствие человека. Но отношения между мышами и людьми не превратились в привязанность. По правде говоря, мыши либо не оказывали никакого положительного влияния на жизни людей, либо выступали в роли вредителей. Преимущество было только на их стороне. Однако наблюдая, как человек и собака вместе играют на пляже, мы можем вспомнить, что это стало возможно из-за того, что нескольким волкам в древности было выгодно питаться остатками еды в человеческих поселениях. И в определенный момент этим отдельным животным стало выгодно расширить свои отношения с людьми, что в дальнейшем обернулось привязанностью, от которой оба вида получили что-то ценное.
Естественный отбор на фоне присутствия человека пошел по еще одному пути для тех копытных, которые были достаточно спокойными или смелыми, чтобы пастись на пшеничных или ячменных полях Плодородного полумесяца[70]. То, что подходило им тогда, привело к отношениям, которые сейчас чаще всего выгодны только тому животному, которое сажало пшеницу. Сегодня лишь у некоторых коз, свиней или коров есть такие отношения с людьми, которые приносят им пользу.
Появление в жизни Земли того, что сейчас принято называть экосистемой, кажется невероятным. В промежутке между двумя мировыми войнами английский ботаник, который однажды провел год, обучаясь у Фрейда в Вене, подарил нам концепцию экосистемы. «Хотя организмы могут претендовать на наш главный интерес, – писал Артур Тенсли в 1935 году, – когда мы пробуем мыслить фундаментально, мы не можем отделить их от особой окружающей среды, вместе с которой они образуют одну физическую систему». И снова мы лишь пытаемся найти слово, которое может объяснить нечто столь запутанное. Никто из нас не знает наверняка, что мы подразумеваем под экосистемой. И еще меньше мы знаем о своей роли в ней. Но, похоже, когда существует большое разнообразие форм жизни, мир приходит к временным условиям, которые работают на обеспечение жизни. Стоит только серьезно вмешаться в это разнообразие, как диапазон и изобилие видов сократятся.
Когда-то мы были полностью интегрированной частью африканской экосистемы, и деятельность, продолжительность жизни и популяции наших генетических предков напрямую контролировались хищниками и скудностью питания. Но, как отметили антропологи, например Иэн Таттерсаль, на каком-то моменте истории нашего вида культурные и генетические черты позволили нам преодолеть некоторые ограничения, накладываемые на нас крупными хищниками, и мы стали находить коллективные средства защиты и выживания. Когда это случилось, влияние нашего вида начало меняться. В опубликованной в 2018 году статье утверждалось, что
Крупные млекопитающие, будь то хищники или травоядные, оказывают широкомасштабное влияние на экосистемы – от переработки питательных веществ до ограничения популяций других животных. Под влиянием нашего вида численность других млекопитающих стала медленно сокращаться, потому что мы стали причиной вымирания более крупных видов и особей. «Экосистемы в будущем будут очень, очень отличаться. Последний раз сообщества млекопитающих выглядели таким образом и имели настолько маленький средний размер тела после вымирания динозавров», – сказала автор исследования Кейт Лайонс. Миграция наших предков имела и другие последствия. Чаще всего наше присутствие сопровождалось деградацией растительного покрова, а также эрозией сельскохозяйственных почв и загрязнением окружающей среды. В 2019 году председатель Межправительственной научно-политической платформы Роберт Уотсон заявил, что «здоровье экосистем, от которых зависим мы и другие животные, ухудшается невиданными темпами».
Нам не стоит сильно зацикливаться на том, что и насколько является естественным или насколько полно мы что-то понимаем в области биологии. Стоит нам взглянуть на то, как
Думаю, что наши древние предки из числа охотников-собирателей, возможно, видели нечто интересное, проявляя свободу воли во всем. Возможно, для них это был чисто практический способ перехитрить свою добычу, который проник в их мировоззрение. Но различные пути к человеческому опыту эмпатии объединяет желание думать о чем-то или о ком-то другом и подстраивать наше поведение под нужды другого. Если мы хотим достичь подобия мутуалистического подхода к жизни вокруг нас, нам придется учитывать потребности других организмов. Мы все еще находимся на пороге открытия того, что все животные и даже процессы эволюции сами по себе являются глубоко разумными и сложными. И при этом все, что мы узнали о жизни нашей планеты за последние несколько тысяч лет, дает нам рациональное основание для пересмотра ценности, которую мы придаем другим живым существам.
И среди тех вещей, которые нам, возможно, придется переосмыслить, находится и сама смерть. Смерть – это нормальное и необходимое свойство экосистемы. Возможно, глубоко внутри себя мы знаем, что смерть не просто обыденна, она крайне важна. К ней не стоит стремиться. Но ее не стоит и бояться как удара по тому, кем мы являемся. Свежий взгляд на смерть недавно предложил писатель и биолог Бернд Хайнрих. Он считает, что вся Земля – это организм, который непрерывно высвобождает и снова восстанавливает энергию. Смерть в таком случае – это подарок, который можно обменять на то, чтобы привнести в этот мир больше пчел и бабочек, больше людей и ястребов, больше цветов и зерна. Хайнрих видит во всем этом практичность. Сопротивляясь этому обмену, люди превратили смерть в монстра, а свою животную природу – в ловушку. Однако «все тела состоят из связанных друг с другом атомов углерода, которые в дальнейшем распадутся и станут углеродом… углеродом, который является строительным материалом для появления маргаритки или дерева, поступающим из миллионов источников: разлагающегося уже неделю слона в Африке, вымершей цикады из каменноугольного периода, полярного мака, вернувшегося в землю месяц назад». Не хотят участвовать в этом только люди.
Глава 5
Поденщина звезд
Мы – звездная пыль
Тьма космоса, в которой мы вращаемся, не окрашена в цвет смерти и пустоты. Это живой черный. Это тень, через которую однажды прошла квинтэссенция всех живых существ на Земле – и наша в том числе. Где-то там, примерно раз в секунду, экстравагантно умирает звезда, с последним выдохом излучая элементы жизни. Ее смерть – титанический взрыв, во время которого высвобождается больше энергии, чем произведет наше Солнце за всю свою жизнь. Это потрясающий способ уйти.