Мелани Челленджер – Мы – животные: новая история человечества (страница 10)
После Второй мировой войны многие люди считали достоинство мощным интуитивным инструментом, выступающим в защиту всей человеческой жизни. Как идея оно стало сборной солянкой всех тех типов мышления, которые мы надеемся пробудить в отдельных личностях и социальных институтах. Но достоинство в том виде, в котором его представляют сейчас, является лишь ментальным приспособлением. Оно возникло как оправдание, почему те, у кого нет признаков субъективного сознания, могут быть все еще для нас важны.
Взять, к примеру, Всеобщую декларацию прав человека. Она предусматривает, что у всех есть право на признание своей личности перед законом и что мы все рождаемся равными в своем достоинстве. В «Речи о достоинстве человека» философа эпохи Ренессанса Пико делла Мирандолы Бог объявил человечеству: «Мы поставили вас в центр мира». Достоинство возвращает людей на центральное место в мире, потрясенном знанием. Возможно, достоинство и является важным интуитивным представлением о том, как мы должны относиться друг к другу, но в своей нынешней инкарнации это лишь еще одно качество, которым могут владеть только люди. Более многообещающей возможностью того, что мы называем достоинством, была бы подготовка сознания к уважительному отношению к другим, людям или кому-либо еще, но эта возможность была проигнорирована теми, кто не хочет быть животным.
Джеймс Уотсон верил, что его самой большой удачей в жизни были родители-атеисты, поэтому у него «не было никаких проблем относительно души». Когда мы придем к более сжатой версии гуманистического манифеста, распространенной в 2003 году, нам скажут, что гуманизм – это прогрессивная философия, которая опирается на науку как апофеоз прогресса, а ее этика проистекает из «внутренне присущей ценности и достоинства» человеческой жизни. Сегодня светский гуманизм является крупнейшей альтернативой религиозному господству, но это лишь еще один миф о власти. Для неверующих нужно было придумать целый ряд зачастую абсурдных или предвзятых объяснений, чтобы оправдать насаждение иерархии в современном устройстве человеческого общества.
С одной стороны, гуманисты объявили, что мы являемся следствием эволюционных процессов, как и все другие животные. С другой стороны, их вера в то, что наши жизни и смерти значат больше, чем жизни и смерти других животных, не имеет ничего общего с эволюцией. Их предположение, что мы можем использовать других животных как пожелаем, никак не подтверждено научно. Хотя гуманистическая мысль осторожно заверяет, что мы среди себе подобных не опираемся на степень превосходства, процветание других животных не имеет значения, по крайней мере, не на индивидуальном уровне. И это потому, что мы решили, что наши природные качества стоят гораздо выше их качеств.
Гуманизм опирался на концепцию внутренних ценностей, на идею, что кажущиеся уникальными свойства нашего вида могут сформировать основу неотъемлемых нравственных принципов. Мы постоянно утверждаем, что у животных нет тех или иных способностей и что их отсутствие может послужить основой для оправдания нашего поведения. Мы ищем линии на песке. Способность страдать. Способность иметь намерения. Но мы проскакиваем серые зоны, которые угрожают системе наших принципов. Мы либо игнорируем угрозу, либо стараемся придумать какие-то особые условия, объясняющие, почему в нашем случае мы не можем закладывать в основу всего любую из этих способностей. Против этого существует бесконечное множество сильно раздутых аргументов, и некоторые из них чертовски изобретательны. Но если все они строятся вокруг идеи, что некая наша часть не относится к животным, они обречены.
Истинный источник нашего нравственного замешательства находится в чем-то на удивление простом. Многие испытываемые нами противоречия проистекают из диссонанса, который неизбежно присущ хищнику с богатыми нравственными качествами. То, что мы принадлежим к животным, которые ищут и убивают других животных, но при этом способны на поразительную нежность и эмоциональную глубину, является важной частью нашей естественной истории. В дикой природе немало убийств и зачатков доброты, в основном среди млекопитающих. Лисы без всяких сожалений давят жуков своими хищными зубами, но тем не менее те лисицы, которые в этом году не размножаются, присматривают за детенышами своих сестер, играют с ними, кормят их. Молодые лисы, которые тянутся мордой к солнцу, валяясь в траве, определенно знают толк в удовольствиях этого мира.
Насколько по-другому все могло бы быть, если бы наш вид интеллекта произошел от травоядных? Что если бы нравственная система возникла среди бобров в Канаде? Или среди популяций ламантинов, тихо плавающих по Амазонке, или – как сейчас – рядом с ядерными электростанциями во Флориде?
То, что мы не можем признать, что мы – животные, лишь подтверждается глубиной нашего отрицания. Все, что мы делаем, мы делаем как животные. Но мы оправдываем это как люди. Наш подход к организации мира является не более чем интуицией животного, которое руководствуется интересами своего вида. Но мы почти никогда этого не признаем. Вместо этого мы говорим себе, что у нас есть душа. Или, если мы не хотим называть это душой, мы говорим, что внутри нас есть личность, более важная, чем тело, из которого она состоит. С этой точки зрения тела других животных ничего не значат. Они лишь части механизма, заменяемые детали. Мы можем делать с ними все что пожелаем.
Вся наша система ценностей – искусственно созданный нами дом. В английском языке современное значение слова «животное» – «существо, отдельное от цивилизованных людей» – возникло примерно в то же время, что и гуманизм. Как писал Аласдер Макинтайр, «с самого начала его использования в XVI веке в английском и других европейских языках слово “животное” и другие связанные с ним выражения применялись как для того, чтобы обозначить класс, включающий в себя пауков, пчел, шимпанзе, дельфинов и людей… так и для того, чтобы обозначить класс, состоящий лишь из отличающихся от человека животных. Именно последний вариант стал доминирующим в современных западных культурах, а вместе с ним закрепился и в мышлении».
Стоит отметить, что независимо от того, насколько глубоко мы проникнем в физическую сущность организмов, мы так и не найдем там границу. Не существует четкой разделительной черты между нами и другими животными, нет ничего, что могло бы дать нам неопровержимую нравственную категорию. Наука сегодня показывает нам, что жизни других организмов не только более сложны и разумны, чем мы хотели бы признать, но также что наши собственные характерные черты – в большей или меньшей степени – это вещи, которые природа может заново воспроизвести. Возможно, это удар по Богу. И намного более сильная угроза рациональному животному, убежденному, что он является центром всего.
Несмотря на то что малейшее понимание нашего опыта показывает, насколько необходимо заботиться о человеческих жизнях, это не отделяет нас от остальных живых существ на планете. Человеческая жизнь остается жизнью животного. Наша осознанность и наш обмен мыслями делают нас сильным и чувствительным животным, но ничто из этого не прекращает нашу жизнь в качестве животного. Лишь сейчас становится ясно, насколько сильно эта идея повлияла на человеческое сообщество. Сейчас это становится очевидным более чем когда-либо, поскольку десять тысяч лет эволюции явили миру животное, которое не считает себя животным.
Мир первоцветов
В апреле 2019 года израильский космический аппарат совершил аварийную посадку на поверхность Луны, возможно, привезя с собой тихоходок – странных крошечных экстремофилов[32] с нашей планеты. Не было никакого публичного обсуждения по поводу засорения Луны жизнью с Земли, а также не было никаких хорошо аргументированных этических обоснований для этого акта. Были лишь деньги и технологии. Тихоходки, зафиксированные для путешествия на липкой ленте, могут находиться в состоянии анабиоза до тех пор, пока условия вокруг не станут приемлемыми для жизни.
За всем этим стояла команда