Мэл Зикс – Сон, обсидиан и дверь (страница 2)

Виктор открыл журнал выдачи.

За вчерашний день — ни одной строки. За позавчерашний — он сам, «принял на исследование». Дальше — чисто. Никто не подписывался, не забирал, не возвращал. Обломок не покидал комнату по документам. А по документам в Ателье ничто не покидало комнату просто так.

Он посмотрел на дверь.

Замок был цел. Не «заперт» — цел: без царапин, без свежих следов, без той лёгкой сбитости, которая остаётся, если в замок лезли хоть раз. Виктор сам повернул ключ вчера вечером, сам слышал, как язычок встал на место, сам потянул ручку, проверяя.

Дежурного он нашёл на посту — того самого, сонного, что кивнул ему утром.

— Дверь в семнадцатой сегодня открывали?

— В девять, — дежурный ответил с обидой, будто его уже в чём-то обвинили. — Заперта была, я проверял. Всё как всегда.

Значит, обломок вышел между двумя поворотами ключа: из запертой комнаты, при закрытом окне, мимо целого замка. Не через дверь. Не через окно — оно на третьем этаже и всё утро было закрыто. Через стену, через пол, сквозь сплетение, которого здесь больше не было, — вот как.

Только чистый стол, плоская салфетка и камушек.

Виктор встал и пошёл за хранителем.

Германа Ильича он нашёл там, где и ожидал, — в архиве, между стеллажами, с картонными карточками в руках. Хранитель архива Ателье №1 был человеком невысоким, сухим и до последней пуговицы аккуратным; он носил очки на шнурке и относился к бумаге так, как другие относятся к вере. Виктору он не слишком доверял — не из неприязни, а по привычке: всякий, кто берёт карточку из архива, — уже немного подозреваемый.

— Герман Ильич, — сказал Виктор. — У меня пропала вещь.

Хранитель поднял голову не сразу. Сначала он вложил карточку на место, потом посмотрел на Виктора, потом — на его руки, будто уличал.

— Вещь, — повторил он. — Из хранилища?

— Из моей комнаты. Из-под исследования.

— Это одно и то же, — сказал Герман Ильич, и в его голосе не было ни капли любезности. — Вещи, выданные под исследование, продолжают числиться за архивом. Какой номер?

Виктор назвал номер.

Хранитель пошёл к своему столу, открыл ящик, достал вторую карточку — ту же самую, но чистую, без пометок Виктора, — и повёл по ней пальцем. Он читал долго, хотя читать было нечего.

— Принята двенадцатого октября, — сказал он наконец. — Партия восемь, поступление с юга. Выдана вам вчера. — Он поднял глаза. — Когда именно вы обнаружили пропажу?

— Сегодня утром.

— Сегодня утром, — повторил Герман Ильич, и в этих двух словах Виктор услышал целый приговор: что спохватиться надо было ещё вчера, что нынешние внештатные не умеют обращаться ни с чем, и что он всё это предвидел.

Они вместе вернулись в комнату.

Хранитель осмотрел стол, шкаф, дверь, замок. Ему не нужно было переключаться — Ткани он не видел, так как был не портным, а обычным хранителем, и его ведомство кончалось там, где кончалась бумага. Но замок он изучил с той же тщательностью, что и опись, и результат ему не понравился.

— Следов нет, — сказал он. — Ключ цел, замок цел, открыт при свидетеле. — Он посмотрел на плоскую салфетку. — И камушек. Это вы его здесь оставили?

— Он лежал. На месте обломка.

— Чего только не лежало, — сухо сказал Герман Ильич, но камушек он всё же взял — двумя пальцами, как берут чужое, — и положил в карман.

— Такого не было, — сказал вдруг Герман Ильич, и это было первое, что он произнёс не по-служебному. — Двадцать девять лет держу архив. Пропадали бумаги. Пропадала карточка, ящик, ключ от ящика. Один раз — целый стеллаж, при переезде. Но чтобы вещь...

— Чтобы вещь вышла сама, — договорил Виктор.

— Вещь не выходит сама, — отрезал Герман Ильич, и сухость вернулась к нему, как форменный пиджак. — Вещь либо есть, либо её украли. А раз следов нет, значит, украли так, что я в это не верю. А значит, я этого не подписывал. Понятно?

Он сказал это Виктору, но смотрел на пустой стол, и Виктор понял, что за всей его канцелярией стоит не только недоверие, но и страх. У Германа Ильича страх был тоже аккуратный, подшитый и лежал в отдельной папке.

— Я доложу руководству, — сказал хранитель, и это была не забота, а мера: он не собирался отвечать за пропажу в одиночку, а Виктор ему в союзники не годился. — Михаила Львовича поставлю в известность лично. А вы пока ничего не трогайте. Ничего, понимаете? Ни журнал, ни карточку, ни шкафы, ничего.

Он ушёл, прямой и оскорблённый, неся в кармане обсидиановый осколок так, будто тот мог его укусить.

Виктор остался один.

Ему вдруг захотелось позвонить Кате. Не рассказать — рассказать он ещё сам не знал что, — а просто услышать, как она дышит в трубку и говорит что-нибудь необязательное и своё: про метро, про кота, про стихи или погоду. Он достал телефон, посмотрел на экран и убрал обратно. Если рассказать, придётся признать, что это не ошибка, не путаница и не сон, а вещь, которая была здесь вчера и теперь бесследно исчезла.

Он сел и стал ждать. Как выяснилось потом, ждать пришлось недолго.

Михаил Львович приехал к обеду и, вопреки обыкновению, один — без свиты, без папок, без того ровного начальственного гудения, с которым глава Ателье входил в любую комнату. Он вошёл, кивнул Виктору, будто они виделись не через месяц после Новой Голландии, а вчера, и первым делом попросил показать место.

Виктор показал.

Михаил смотрел на пустой стол долго. Потом обернулся к хранителю, который стоял у двери и держался за карман, как за больной зуб.

— Камушек, — сказал Михаил.

Герман Ильич извлёк осколок и вложил ему в ладонь — почтительно и в то же время будто избавляясь от ноши.

Михаил подержал его, повернул на свет, взвесил. Он был портным; он умел смотреть. И он не переключился — тоже, как и хранитель, — но что-то в его лице изменилось так, будто он переключился и без глаз.

— Что вы видите? — спросил он, не глядя на Виктора.

— Дырку, — сказал Виктор. — Нитей нет вообще. Ткань подходит к краю и обрывается, как отрезано ножницами.

Михаил молчал долго — так долго, что Виктор успел снова услышать, как наверху ругаются на принтер.

— Откуда он? — спросил Михаил.

Он сказал это не как вопрос, а как подтверждение того, чего он и так не хотел знать. Потом поднял взгляд на Виктора, и в этом взгляде впервые не было ни наставника, ни работодателя, ни человека, подписавшего договор на три страницы.

— Скажите, Виктор, — тихо спросил он. — Когда вы смотрели на этот обломок вчера, вам не показалось, что он на вас смотрит?

Виктор не успел ответить. Михаил уже и не ждал ответа. Он сунул камушек в карман, и пола пиджака оттянулась — тяжелее, чем следовало от такой мелочи.

Михаил не боялся — или умел не показывать, что боится, — и от этого становилось хуже. Виктор видел начальников, которые кричат — Михаил этого не делал. Он просто убрал камушек поближе к себе, как убирают то, что нельзя оставлять на виду, и один раз, коротко, глянул на дверь — заперта ли. Дверь была заперта.

— Хорошо, что вы пошли к Герману Ильичу, — сказал он. — Плохо, что пошли только сегодня. — И, помолчав: — А теперь, боюсь, придётся позвонить, куда мне звонить не хочется.