Механик – Красная граница (страница 8)

Джеймс Хардинг, чей четырёхлетний контракт подходил к концу, стоял у большого смотрового окна нового куполообразного модуля обсерватории — гордости станции, построенной специально для того, чтобы жители Брэдбери могли, впервые за долгое время, просто смотреть на небо, а не только работать с ним ради науки.

— Не хочешь остаться ещё на срок? — спросила Рэйчел, подходя и становясь рядом. Она, как и большинство изначального экипажа «Фридом-1», решила остаться на Марсе на неопределённый срок — станция стала для неё не просто рабочим местом, а настоящим домом, куда возвращаешься мыслями даже во сне.

— Думал об этом, — честно признался Хардинг. — Но у меня дочь на Земле, которая едва помнит моё лицо не с экрана монитора. Ей уже одиннадцать. Пора вернуться. Хотя бы на время, хотя бы для того, чтобы снова научиться быть её отцом не по расписанию видеозвонков.

— «Фридом-4» стартует через три месяца, — заметила Рэйчел. — Довезёт домой первую крупную партию возвращенцев и привезёт следующую партию колонистов взамен. Прогресс продолжается, несмотря ни на что.

За окном обсерватории простирался марсианский закат — то самое зрелище, ради которого модуль, собственно, и был построен изначально: голубоватое солнце, тонущее в рыжей дымке горизонта, явление, полностью обратное земному закату, где небо голубое, а солнце садится в багрянце. Марсианские закаты были голубыми — оптический эффект мельчайших частиц пыли в разрежённой атмосфере, рассеивающих солнечный свет совершенно иначе, чем на Земле, — и за без малого два года так и не потеряли способности заставлять даже самых привычных к ним колонистов замирать в почти благоговейном молчаливом восхищении.

Хавьер Рейес, теперь возглавлявший постоянную геологическую лабораторию станции и негласно ставший её главным хранителем накопленных за годы данных, наблюдал закат вместе с ними, держа на руках маленькую Хоуп, для которой этот голубой закат был единственным закатом, какой она вообще когда-либо знала, — родным небом, а вовсе не чудом другого мира, каким он оставался для всех, кто прилетел сюда взрослым с Земли.

— Знаете, о чём я думаю иногда? — сказал он тихо, покачивая девочку, уже начинающую засыпать у него на плече. — Мы полетели сюда, чтобы найти новый дом для человечества. А нашли — или, возможно, нашли, мы ведь до сих пор не до конца уверены, — что у этого дома, вероятно, уже есть свои древние, а может, и не совсем древние жители. И это изменило абсолютно всё, чего мы изначально ожидали от этого путешествия, когда десять лет назад только начинали его планировать.

— Изменило к лучшему, я думаю, — сказала Майя, присоединяясь к группе с чашкой чая, выращенного — не без искренней гордости — в собственной, полностью восстановленной после бури оранжерее станции. — Мы прилетели сюда с идеей завоевания новой территории. Останемся — или, вернее, уже остаёмся — с идеей соседства с чем-то куда более древним и важным, чем мы сами. Это очень большая разница, если задуматься по-настоящему.

Дэниел Мур, за прошедшие два года ставший неофициальным старейшиной колонии и главным поставщиком свежих овощей для всей растущей станции, подошёл к ним с подносом свежесобранной клубники — гордостью последнего урожая.

— Первая клубника на Марсе, — объявил он с плохо скрываемой торжественностью, за которую его беззлобно поддразнивал весь экипаж последние две недели. — Не такая сладкая, как выращенная в настоящей айовской земле, но, чёрт возьми, она настоящая, и она выросла на другой планете, и лично я считаю, что это повод для праздника размером побольше, чем мы обычно устраиваем по пятницам.

Итан, наблюдавший эту сцену с Земли через камеру связи, установленную специально для подобных неформальных моментов между официальными брифингами, невольно улыбнулся, глядя на экран из своего кабинета в Конкордии, где он всё ещё продолжал работать, координируя уже четвёртую по счёту экспедицию.

— Десять лет назад, когда мы только начинали проектировать эту миссию, — сказал он, обращаясь ко всем собравшимся на связи, — я думал, что успех будет измеряться тем, сколько людей мы сможем безопасно доставить на другую планету и сколько ресурсов сможем там впоследствии добыть для нужд Земли. Теперь я думаю, что настоящий успех этой миссии — это то, что мы все стали чуть более скромными, чуть более осторожными, чуть более способными задавать себе по-настоящему трудные вопросы, прежде чем действовать необдуманно.

Ночь опускалась над кратером Езеро — если это вообще можно было назвать ночью в привычном земном смысле этого слова, — и над куполом обсерватории начали проступать звёзды: тысячи, десятки тысяч светящихся точек, среди которых где-то далеко, едва заметная невооружённым глазом, светилась маленькая голубая точка — Земля, дом, откуда всё началось, и который отныне был уже не единственным домом для человечества, а лишь первым из, возможно, многих.

Хоуп, устав от созерцания заката, зевнула на руках у Хавьера и закрыла глаза, засыпая под небом планеты, которая — какой бы она ни оказалась в итоге, пустой или населённой древней жизнью, — стала для неё просто небом. Первым небом первой по-настоящему марсианской девочки в истории человеческого рода.

История человечества на Красной планете только начиналась, и никто из стоявших в тот вечер у смотрового окна обсерватории не взялся бы предсказать, куда именно она приведёт в следующие десять, двадцать или сто лет. Но, глядя на спящего у Хавьера на плече ребёнка, каждый из них чувствовал странную, тихую уверенность в том, что, что бы ни ждало их впереди, они встретят это так же, как встретили бурю, как встретили находку в древней дельте, как встретили саму дорогу сюда, — вместе, шаг за шагом, с уважением к месту, которое имели честь называть своим новым домом.

Так заканчивалась первая, самая известная глава марсианской истории. Но, как покажут последующие десятилетия, это было лишь начало значительно более долгого и насыщенного событиями пути.

Глава 11. Небо над Огайо

Задолго до того, как Джеймс Хардинг стал командиром первой пилотируемой марсианской экспедиции, задолго до Редстоун-Пойнта и его первых испытательных полётов на сверхзвуковых машинах ВВС, он был просто мальчишкой из маленького городка Мейплвуд, штат Огайо, где единственным примечательным событием на много миль вокруг оставался ежегодный окружной кукурузный фестиваль.

Его отец, Роберт Хардинг, работал механиком на местной ферме техники, чинил комбайны и тракторы, и в свободные вечера брал сына с собой на крышу их невысокого дома, чтобы показать ему созвездия через старый, доставшийся от деда бинокль.

— Видишь вон ту красноватую точку? — спрашивал отец, указывая на небо однажды осенним вечером, когда Джеймсу было всего девять лет. — Это Марс. Люди тысячи лет смотрели на эту точку и гадали, что там такое. А представь, если бы кто-то из нас смог однажды туда полететь.

— Это же невозможно, пап, — серьёзно ответил маленький Джеймс, поправляя сползающие с носа очки, которые тогда ещё носил, прежде чем зрение выправили с помощью коррекции много лет спустя. — До него слишком далеко.

— Возможно всё, сынок, если достаточно людей решат, что это стоит усилий, — ответил отец с той спокойной убеждённостью, которая, как позже понял Джеймс, определила всю его дальнейшую судьбу больше, чем любой другой момент детства. — Просто это займёт больше времени, чем один человек может прожить в одиночку. Нужны поколения, которые будут передавать эстафету дальше.

Джеймс не забыл этих слов. Он поступил в лётное училище в восемнадцать, получил диплом инженера-аэрокосмика в двадцать три, стал военным лётчиком-испытателем в двадцать восемь, и всё это время, каждый вечер, если позволяла погода, находил минуту посмотреть на небо и отыскать взглядом ту самую красноватую точку, о которой когда-то говорил отец.

Мать Джеймса, Патриция, работала учительницей начальных классов в местной школе и, в отличие от мужа, относилась к его растущей одержимости космосом с более сложным чувством — гордостью, смешанной с постоянным, неутихающим страхом.

— Каждый раз, когда ты садишься в очередной новый самолёт для испытаний, — сказала она ему как-то, когда Джеймсу было уже под тридцать и он гостил дома между двумя учебными циклами, — я думаю о том дне, когда ты сядешь в машину, из которой можешь не вернуться вовсе. Мать не должна так думать о собственном сыне, но я ничего не могу с этим поделать.

— Мам, я буду осторожен, — привычно отвечал Джеймс, зная, что этого недостаточно, но не имея других слов, способных по-настоящему её успокоить.

— Осторожность не спасает от физики, сынок, — тихо сказала она тогда, и эта фраза, произнесённая обычно сдержанной женщиной, надолго засела в его памяти, всплывая порой в самые неожиданные моменты — включая ту самую ночь перед стартом «Фридом-1», когда он лежал без сна в карантинном модуле, за несколько часов до посадки в корабль, который должен был унести его на другую планету.

Отец Джеймса умер от сердечного приступа за три года до старта миссии, так и не дожив до момента, когда его сын официально вошёл в состав экипажа первой марсианской экспедиции. Джеймс узнал об этом решении отбора комиссии спустя восемь месяцев после похорон, и первым его порывом было подняться на крышу родительского дома в Мейплвуде — дом к тому времени уже продали, но новые владельцы, узнав историю семьи, без колебаний разрешили ему это сделать, — и найти ту самую красноватую точку на вечернем небе.