Мегха Маджумдар – Сожжение (страница 2)
Мистер Дебнат читает Бриджешу целую лекцию. Когда он делает паузы, слышно, как тикают часы на стене.
И наконец Бриджеш по предложению мистера Дебната складывает ладони, прося у меня прощения, а у меня уже тоже слезы стоят в глазах. Румели сморкается в дупатту [2]. Мистер Дебнат хлопает в ладоши и говорит:
– Вложите эти свои эмоции в этюд!
Момент очень напряженный. Все откладывают мобильники, а я рычу:
– Ты посмел ударить мать!
Я чувствую гнев персонажа у себя в груди. Эта гостиная с креслом и задвинутым в угол столом, с ящиком, полным пыльных плюшевых игрушек, на самом деле – сцена в Бомбее. Лампочка светит ярко, как направленный на меня прожектор. По улице идет набивщик подушек, играя на своем рабочем инструменте, как на арфе. От безликой уличной массы меня отделяют лишь тонкие шторы на окнах.
И я, сдерживая эмоции, понизив голос, даю следующую реплику:
– Разве не из чрева матери ты вышел?
Бриджеш: Ха! Можно подумать, ты достойна считаться матерью! Думаешь, я ничего не знаю?
Я: Клянусь, это не то что ты думаешь. Позволь мне объяснить. Прошу тебя, дай я все объясню.
Я: Не хотела тебе рассказывать о своем прошлом, но ты меня вынуждаешь, и я раскрою свою тайну. Это не я была с тем человеком. Это моя сестра-близнец.
Боже, что за диалог! Конец этюда.
У меня ладони в холодном поту, но сердце взмывает, как воздушный змей. В комнате – громоподобное молчание. И даже уборщица стоит в дверях, застыв с веником и совком в руках, отвесив челюсть. При виде ее меня так и подмывает улыбнуться. Наконец я схожу со сцены и возвращаюсь в комнату.
У мистера Дебната слегка безумный вид.
– Вот как это делается! – шепчет он, и глаза у него раскрыты шире обычного. Мистер Дебнат пытается надеть сандалии и встать с кресла, но одна сандалия все время отодвигается, когда он в нее всовывает ногу. Тем не менее вид у него очень серьезен.
– Дети мои, заметили, как она голосом работает? – говорит он. – Заметили, как она это чувствует и как это чувство передается вам?
У него изо рта фонтаном брызжет слюна, капельки оседают на головах слушателей.
Радха, сидящая прямо под ним, отрывает уголок лежащей на полу газеты и вытирает себе волосы.
Почти год назад я впервые пришла к мистеру Дебнату. Он предложил провести собеседование на улице. Потому что – так он объяснил – дом сейчас красят, так что сесть негде.
Чушь, конечно. Где ж были все эти маляры, кисти, ведра, лестницы?
Правда заключалась в том, что миссис Дебнат не желала видеть в своем доме хиджру.
Так что я стояла на улице, то и дело уклоняясь от рикш – чтоб не въехали мне в зад. А мистер Дебнат спрашивал:
– Почему вы так зациклены на актерском ремесле? Это же очень трудное дело!
У меня размазалась тушь, а помада осталась на какой-то чайной чашке. От подмышек воняло, волосы нагревались на солнце так, что болела голова. Но на такой вопрос я всегда могла ответить.
– Я играю всю жизнь. Я играла в поездах и на дорогах, я играла радость и восторг, я играла божественное откровение. – А сейчас, – сказала я мистеру Дебнату, – дайте поработать на камеру.
И вот сегодня я стою, складывая ладони. Кланяюсь. А что еще делать, когда тебе так хлопают? Хлопают и хлопают, поклонники мои. Поклонник-счетовод, поклонник – продавец мази, поклонник – страховой агент. И даже когда я машу рукой, улыбаясь чересчур широко, и говорю «перестаньте», они все хлопают и хлопают.
· Дживан ·
Через несколько дней раздался стук в дверь. Было поздно, часа два-три ночи, когда от любого звука сердце к горлу подпрыгивает.
– Проснись, проснись! – кричала мать.
Из темноты высунулась рука и потащила меня из постели прямо в ночнушке. Я орала и отбивалась, уверенная, что это какой-то мужчина хочет сделать то, что мужчины делают. Но это была женщина-полицейский.
Отец – на полу, больная спина напряглась и застыла, – попытался что-то сказать и не смог. Ночь превратила его в младенца.
Потом я оказалась в кузове полицейского фургона и через проволочную сетку смотрела на дорогу, оранжевую от уличных фонарей. Я уже устала допытываться у сидящих передо мной женщины и двоих мужчин – та самая полицейская и еще двое:
– Сестра, что случилось-то? Я же никогда никаких дел с полицией не имела! Я простая девушка, работаю в «Панталунз».
Они молчали. Время от времени неразборчиво трещала рация впереди, на приборной доске.
В какой-то момент машину заполнили голоса спешащих мимо ребят, радостные возгласы, улюлюканье. Они шли из ночного клуба, и виляющий полицейский фургон для них ничего не значил. Они не убавили шагу и не испугались. Их отцы знакомы с комиссаром полиции, с депутатами законодательного собрания, с людьми, для которых не существует проблем. А я – как мне из этого выбраться? Я с кем знакома?
· Лавли ·
Вечером, после актерского мастерства, я лежу в постели с Азадом – это мой муж. Он бизнесмен, покупает и продает электронику «Сансунг» и наручные часы «Тони Хилфигер» с китайских кораблей, причаленных в Алмазной гавани. Я показываю ему учебное видео с сегодняшнего занятия, и он говорит:
– Я ж тебе сто раз говорил: есть в тебе тот материал, из которого делаются звезды!
Он щиплет меня за щеку, и я смеюсь, хотя мне и больно. Настроение у меня мирное, будто этот блин-матрасик на полу – наша роскошная постель в пятизвездочном отеле. В этой комнате есть все, что мне нужно. Кувшин с питьевой водой, тарелки, маленькая керосинка и полка для моих вещей и украшений. На стене – благословляющие меня каждый день Приянка Чопра и Шахрух Хан. Оглядываясь, я вижу эти красивые лица, и часть их удачи летит на меня брызгами.
– Азад, – говорю я в этот вечер. Его лицо совсем рядом с моим, будто в романтической сцене из блокбастера. – Обещай, что не рассердишься, если я тебе кое-что скажу?
Я замолкаю, глядя в его смуглое лицо. Из бровей торчат несколько длинных волосков – как будто замышляют побег. Мне нелегко смотреть ему в глаза, когда я говорю следующие суровые слова:
– Ты совсем, – говорю я наконец, – не думаешь о семье? Мы не так молоды, чтобы…
Азад меня перебивает, как всегда:
– Опять? Мой брат сюда приходил?
– Нет!
– Это он тебе такой чушью голову заморочил?
– Нет, говорю тебе!
Почему Азад обвиняет меня в таких вещах?
– Все знают, что так на свете повелось, Азад, – говорю я. – Да, мир старомоден, мир – глупец. Но твои родные хотят, чтобы ты женился на хорошей девушке, завел детей. А теперь посмотри на меня: я тебе такого будущего дать не смогу.
И тут же я жалею о своих словах. Огромная, чудовищная ошибка. Я хочу быть с Азадом всегда – зачем же я тогда его отталкиваю?
Вообще-то Азад прав. Его брат приходил как-то раз ночью, до рассвета, звонил в звонок, колотил кулаком в дверь. Такой шум поднял, что уличные псы залились лаем.
Когда я наконец вылезла из кровати и открыла дверь, брат Азада заорал мне прямо в лицо:
– Что за порчу ты на него навела, ведьма!
– Тсс! – говорила я. – Не шуми, ночь же! Люди спят!
– Ты не указывай, что мне делать, ведьма! – орал он, грозя пальцем.
Прохожий, писающий в канаву, посмотрел на него, потом на меня, потом снова на него и на меня. А в остальном было темно и тихо, но наверняка все всё слышали.
– Ты его в капкане держишь! – орал этот брат. – Отпусти его! Пусть женится, как нормальный человек!
Я просто стояла, держа открытую дверь.
– Утихни, – сказала я спокойно. – А то тебя удар хватит.
Я была в ночнушке, уши у меня горели. Вся округа оказалась в курсе моих дел. И сейчас я от этого злилась. Кто дал право этому негодному братцу орать на меня при соседях? Тут живет трудовой народ – водители рикш, продавцы фруктов, набивщики матрасов, уборщицы, охранники магазинов. Им нужно спать ночью, так как же я теперь в их глазах буду выглядеть?
В общем, я наконец сама стала ругаться. Мне об этом даже вспоминать неприятно.
– Ну, да, – признаюсь я теперь Азаду. – Ладно, приходил твой брат. Сказал мне: «Лавли, я знаю, что ты любишь его по-настоящему. И брат мой даже отказывается от еды, если тебя нет рядом. Но прошу тебя, умоляю, поговори с ним о браке и о детях. Ради наших с ним престарелых родителей».
Азад глядит на меня:
– Мой брат? Он так сказал?