Мэгги Стивотер – Все нечестные святые (страница 31)
– В твоей записной книжке есть какие-то мысли на этот счет? – спросила Беатрис.
Франсиско откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и выпрямил спину. Сейчас он как никогда походил на свою уравновешенную дочь: те же глаза, тот же нос, та же одержимость увлекательным процессом мышления.
– Только одна: наверняка найдется какой-то выход, – проговорил он. – В противном случае род Сория уже давно бы угас. – Он хитро взглянул на дочь и отвел глаза. – Тебя беспокоит еще что-то?
Беатрис кое-что беспокоило, но другой своей тревогой она не могла так просто поделиться с отцом, потому что не могла толком сформулировать проблему. Отчасти дело было в Пите и в ней самой, отчасти – в отношениях Франсиско и Антонии. Беатрис мучительно пыталась понять, есть ли у родителей общее будущее, в котором отец не будет вечно жить в оранжерее, а мать – одна. Беатрис хотелось знать, могут ли люди вроде нее и ее отца – которые предположительно напрочь лишены чувств – влюбляться или же они неспособны производить достаточно чувств, чтобы надолго хватило тем, в кого они влюблены.
– Ты еще любишь маму? – спросила она. В их языке это предложение выходило длиннее, чем в английском или испанском, поскольку Франсиско и Беатрис придумали несколько фраз, обозначающих различные формы любви, которые они вычленили в ходе наблюдения за родом человеческим. Музыкальная фраза, которую использовала Беатрис, переводилась примерно так: «Потребность, которую можно удовлетворить лишь одним способом».
– Это Джудит велела тебе спросить об этом? – полюбопытствовал Франсиско.
Это не был неожиданный вопрос. Вообще-то, поглядев в окно, Беатрис увидела Пита – тот достраивал сцену в соответствии с распоряжением Джудит.
В настоящее время молодой человек устанавливал столбы, на которых в дальнейшем можно будет развешивать гирлянды. Беатрис оценила попытку Джудит пустить в ход стратегический маневр, но полагала, что родители вряд ли так просто упадут в объятия друг друга, даже если воссоздать атмосферу их первой встречи.
– Нет, я не спрашиваю, переедешь ли ты обратно к маме. Я просто хочу понять, почему ничего не получается.
– Ты задавала этот вопрос своей матери?
– Нет.
– А будешь?
Беатрис представила себе эту картину. Антония рассержена, Беатрис озадачена, причем оба эти чувства подпитываются друг другом. Именно таких разговоров Беатрис всегда старалась избегать.
– Нет.
– Вот поэтому ничего и не получается, – вздохнул Франсиско.
Беатрис приняла эту информацию к сведению и попыталась наложить на вероятное будущее. Что, если в этом вероятном будущем она разобьет сердце Пита Уайатта лишь потому, что останется собой? Вдруг они не смогут нормально разговаривать, потому что оба захотят друг от друга того, чего не смогут друг другу дать? Не лучше ли пресечь развитие любви прежде, чем всё пойдет наперекосяк?
Когда она об этом думала, ее сердце сжалось так же сильно и болезненно, как слабое сердце Пита. Беатрис словно ударили, она испытывала физическую боль. Охватившее ее чувство было настолько огромным и сложным, что разобраться в нем оказалось бы едва ли под силу даже человеку, привыкшему испытывать и выражать чувства; для Беатрис, свыкшейся с мыслью, что чувств у нее нет и быть не может, это оказалось невыполнимой задачей. На самом деле ее разрывали смешанные чувства, в том числе облегчение: она получила возможность использовать этот разговор в качестве оправдания того, почему ей больше никогда не следует говорить с Питом и таким образом защититься от подобных сложных переживаний в будущем. Еще она испытывала душераздирающее разочарование, какое испытывает всякий человек, вплотную приблизившийся к чему-то чудесному, а потом вынужденный повернуться и уйти. Тут возникало неразрешимое противоречие, но только если вы смотрите на него с точки зрения логики.
А Беатрис привыкла на всё смотреть с точки зрения логики.
По стеклу постучали. Франсиско тяжко вздохнул, ибо этот посетитель не относился к числу тихих. Это был Хоакин, он не стал дожидаться приглашения, а просто взял и вошел.
– Беатрис, – сказал он настойчивым тоном.
– Закрой дверь, – велела девушка на своем языке, потом, спохватившись, перешла на английский. – Смотри, не выпусти петуха.
Хоакин, прищурившись, оглядел оранжерею.
– Этот ваш буйный Уайатт говорит, будто Тони нашел кое-что и тебе непременно нужно на это взглянуть.
Беатрис с трудом упорядочила разбегающиеся мысли. Любовь, особенно новая любовь, обладает даром моментально их перепутывать.
– Беатрис, – просвистел Франсиско. – Ответ на твой вопрос – да.
Глава 18
А нашел Тони сообщение от Даниэля.
Тем утром он прохаживался, на ходу уминая завтрак, чтобы никто не увидел его за этим занятием, и наткнулся на послание. Буквы были очень крупные, так что Тони разглядел их даже с высоты своего внушительного роста. Буква «э» была повернута не в ту сторону. Тони, любитель всего большого, одобрил, хоть и не понял смысла написанного в послании.
Теперь все члены семьи Сория стояли в трех милях от Бичо Раро, а разнообразные транспортные средства, на которых они сюда добрались, остались припаркованные у дороги. Сория бросили все дела, чтобы поскорее прибыть сюда, как будто теперь любая оставленная Даниэлем вещь приравнивалась к Раке, а они сами разом сделались пилигримами. Все Сория, собравшиеся в одном месте, являли собой весьма необычное зрелище, особенно принимая во внимание присутствие представителей среднего поколения. Майкл, оторвавшийся от работы. Антония, без извечных ножниц к руках. Франсиско, оказавшийся далеко от своей оранжереи. Роза… Ну, Роза выглядела как обычно. Они не собирались вместе со дня свадьбы Джудит и еще много лет до того дня.
– Почему он оставил послание здесь? – спросила Антония. Она обвиняюще посмотрела на каждого по очереди, включая Франсиско, который стоял на противоположной стороне круга. – Здесь его никто не заметил бы.
– Может, он ошибся, – предположил Майкл. – Хотел, чтобы послание было видно с дороги.
Роза поудобнее перехватила сидевшую у нее на руках малышку Лидию.
– Кто такая Марисита?
На земле, выложенные из камней и выломанных из кустарника сухих ветвей, располагались слова:
Как вы уже, вероятно, догадались, Даниэль выбрал это место неслучайно. Располагая надпись, он ориентировался не на машины, проезжавшие по дороге, а на машины, съезжавшие с дороги, чтобы украдкой начать радиовещание. Послание специально было составлено так, чтобы его смысл поняли лишь кузены, каждую ночь проводившие время в грузовике, и молодая женщина, которую Даниэль любил.
Хоакин прижал одну из своих бутылок с водой ко лбу, словно ее прохладный бок мог его успокоить. Беатрис на секунду закрыла глаза, и в этот краткий миг темноты представила, что Даниэль вернулся к ним, целый и невредимый. Когда она открыла глаза, они с Хоакином обнаружили, что не могут переглядываться, потому что их секрет повис между ними, и если они одновременно на него посмотрят, он может стать видимым.
Они оба испытывали одинаковые чувства. Одно дело – посылать звуки в ночь в надежде, что кто-то тебя слушает, и совсем другое – посылать звуки в ночь в надежде, что тебя услышит конкретный человек. А уж если ты посылаешь звуки в ночь, зная, что этот самый человек тебя слушает, – это и подавно отдельный разговор.
– Марисита… – начала Джудит. – Разве это не та дождливая паломница, которая готовит?
Антония проговорила еще более угрожающим голосом, чем прежде:
– Почему он оставляет сообщение для паломницы? – Однако по ее тону все поняли, что она и так уже знает ответ.
– Любовь, – благоговейно проговорил Эдуардо, и Антония вздохнула. Хоакин сделал себе мысленную пометку запомнить интонацию, с которой Эдуардо произнес это слово, с тем чтобы Дьябло Дьябло мог использовать ее в будущем. Он так роскошно и бархатисто выдохнул звук «о», так мягко произнес «в» в конце. Хоакин шевелил губами, неосознанно повторяя это слово, пока не заметил, что родители хмуро на него уставились. Хоакин поспешно придал лицу пристойное выражение, и родители перестали хмуриться, но паренек продолжал представлять себя в виде Дьябло Дьябло, и, видимо, родители это почувствовали (хоть и не знали о существовании Дьябло Дьябло), так что то и дело с подозрением косились на сына.
– Что это значит, Беатрис? – требовательно спросила Джудит. Все знали, что Беатрис и Даниэль очень близки, и Джудит предполагала (совершенно справедливо), что Беатрис поняла смысл странного послания. Однако Беатрис ничего не сказала. Она так долго молчала, что почти все, включая саму Джудит, успели забыть о том, что Джудит задала сестре вопрос. (Люди часто забывают о силе молчания, но Беатрис никогда этим не грешила.)
Впрочем, Франсиско заметил отсутствие ответа и решил, что подумает об этом позже.
Бабушка сказала:
– Выходит, он всё еще жив.
До сих пор бабушка почти не появлялась в нашем рассказе, если не считать тех нескольких минут, когда она собирала помидоры в своем огороде. Так случилось потому, что бабушка, как и многие старики, страдала артритом. Нельзя сказать, чтобы недуг полностью лишал ее подвижности, вообще-то, она точно высчитала количество шагов, которые могла сделать за день, чтобы не испытывать боли ночью и на следующий день (217). Она потратила 15 шагов, пока шла к пикапу Эдуардо, после чего тот посадил старушку на сиденье и подкрутил ус. Затем она прошла 47 шагов от пикапа до этого послания. До конца дня у нее еще оставалось в запасе 155 шагов. Поездка обошлась ей дорого, но бабушка чувствовала, что не поехать нельзя.