Мэгги Стивотер – Синяя лилия, лилия Блу (страница 32)

– Мэтью мой. Один из.

Адам не понимал.

– Я его приснил, Адам!

Ронан злился: кроме радости, он знал только одну эмоцию – гнев.

– А значит, когда… если что-то случится со мной, он станет… таким, как они. Как мама.

Все воспоминания о Ронане и его младшем брате обрели в сознании Адама новую форму. Бесконечная привязанность Ронана. Сходство Мэтью и Авроры – еще одного существа из грез. Неизменная позиция Диклана как чужака. Ни сновидец, ни сон…

Только половина из уцелевших родичей Ронана была настоящей.

– Мне сказал Диклан, – продолжал Ронан. – Две недели назад.

Диклан уехал в вашингтонский колледж, но по-прежнему проделывал четырехчасовой путь каждое воскресенье, чтобы сходить в церковь вместе с братьями. Это был такой великодушный жест, что даже Ронан, видимо, признал его добрым поступком.

– Ты не знал?

– Мне было три года. Что я мог знать?

Ронан отвернулся, полуприкрыв глаза, с непонятным выражением лица. Это было бремя человека, которого родили, а не сотворили.

«Одиночество».

Адам вздохнул и сел рядом с коровой, прислонившись к ее теплому боку и приподнимаясь от медленного дыхания. Через несколько секунд Ронан уселся рядом, и они оба посмотрели на спящих животных. Адам почувствовал, как Ронан взглянул на него и отвел глаза. Их плечи почти соприкасались. Дождь вновь начал стучать по крыше – налетела еще одна внезапная гроза. Возможно, они ее вызвали. Возможно, нет.

– Гринмантл, – коротко сказал Ронан. – Паутина. Намотать бы ее ему на шею.

– Но мистер Грей прав. Не надо его убивать.

– Я и не хочу его убивать. Я хочу сделать с ним то, что он грозит сделать с мистером Греем. Дать понять, что я могу превратить его жизнь в ад. Если я сумел приснить это, – Ронан подбородком указал на одеяло, в которое был завернут «сон», – то почему бы не приснить что-нибудь, чем можно шантажировать Гринмантла.

Адам задумался. Насколько легко подставить человека, если тебе под силу создать какие угодно улики? Получится ли проделать это так, чтобы Гринмантл не вывернулся и не стал для них вдвое опаснее?

– Ты умнее, – сказал Ронан. – Вот и соображай.

Адам недоверчиво фыркнул.

– Ты, кажется, просишь меня посвятить все свободное время расследованию?

– Да, а теперь я объясняю почему.

– Но почему я?

Ронан вдруг рассмеялся. Этот звук – странный, радостный и ужасный, как сон, который он держал в руке – вполне мог разбудить спящих животных, если уж им не помогло ничто другое.

– Я слышал – если хочешь волшебства, обратись к волшебнику, – сказал он.

21

Было уже довольно поздно, когда Блу позвонила – прошло много времени, после того как на Монмутскую фабрику вернулись «Шевроле» и «БМВ», Мэлори и Ронан.

Все спали.

– Ганси? – сказала Блу.

И тревога в нем улеглась.

– Расскажи сказку, – попросила Блу. – Про силовую линию.

Он сразу же ушел на кухню, двигаясь как можно тише и по пути думая, о чем бы рассказать. Сев на пол, Ганси негромко начал:

– Когда я был в Польше, то встретил парня, который буквально пропел себе путь через всю Европу. Он сказал, что никогда не собьется «с дороги», пока поет.

Голос Блу в трубке тоже звучал тихо.

– Очевидно, ты имеешь в виду дорогу мертвых, а не федеральное шоссе?

– Мистическое шоссе… – Ганси почесал голову, припоминая. – Я прошел с ним миль двадцать. У меня был навигатор, а у него песня. Он не врал. Я мог миллион раз развернуть его на месте и миллион раз сбить с пути, но он упорно возвращался на силовую линию. Как намагниченный. Пока он пел.

– Он пел одну и ту же песню? Неужели «Стукни раз»?

– О господи.

Половицы холодили ему босые ноги. Почему-то это ощущение казалось глубоко чувственным. Оно приводило Ганси в смятение, напоминая о коже Блу. Он закрыл глаза.

– Пока мир не знал об этой песне, жить было проще. Просто уму непостижимо, до какой степени она привязалась к Ронану и Ною. Ронан собирается заказать футболку с надписью. Ты представляешь его в такой футболке?

Блу хихикнула.

– А что стало с тем поляком?

– Наверное, сейчас он уже шагает по России. Он движется слева направо. С запада на восток, я имею в виду.

– А какая из себя Польша?

– Красивей, чем можно подумать. Очень славная.

Она помолчала.

– Однажды я бы хотела туда съездить.

Ганси не дал себе времени усомниться в разумности того, что он хотел сказать. Он ответил:

– Я знаю, как туда смотаться, если тебе понадобится компания.

После долгого молчания Блу произнесла – другим голосом:

– Пойду пропою себе дорогу ко сну. До завтра. Если понадобится компания.

Телефон замолчал. Общения с Блу всегда было слишком мало. Но хоть что-то. Ганси открыл глаза.

Ной сидел, прислонившись к дверному косяку. Ганси вдруг подумал, что, возможно, Ной просидел тут уже долго.

Ничего постыдного в случившемся не было, но Ганси горел от стыда, возбуждения, желания и смутного ощущения, что его по-настоящему понимают. Это все было у него внутри – и только на внутреннюю сторону Ганси Ной всерьез обращал внимание.

Выражение лица у Ноя было понимающее.

– Не говори остальным, – попросил Ганси.

– Я мертвый, а не тупой.

22

– Я очень на тебя сердита, – сказала Пайпер с обидой в голосе.

Гринмантл лежал на крыше машины, скрестив руки на груди и подтянув колени. Он думал о раннесредневековой погребальной позе.

– Знаю, – ответил он, открыв глаза. Небо над головой было издевательски синим. – Почему теперь?

– Сегодня приезжали люди из страховой компании, а тебя не было. Я же просила.

– Я был.

Целый час после возвращения домой Гринмантл провел, лежа ничком. Таким образом хоронили незначительный процент средневековых покойников; историки полагали, что это были самоубийцы или ведьмы, хотя, честно говоря, они просто тыкали пальцем в небо. И в первую очередь сам Гринмантл.

– Ты не ответил, когда я звонила!