Мэгги Стивотер – Призови сокола (страница 28)

– Простейший организм – гребаное одноклеточное, – сказал он. – А нас трое.

Диклан мрачно посмотрел на брата.

– Как будто я не думаю об этом каждый день.

Появился Мэтью – весь в черном. Это был не классический траур, а мятый черный цвет официанта в стейк-хаусе или музыканта в школьном оркестре.

– Слава Богу, – произнес Диклан, доставая ключи от машины.

– Он мне не помогал, – сказал Мэтью и бросил взгляд на Ронана, чтобы убедиться, что шутка удалась.

С таким видом, словно средний брат не нахамил ему только что, Диклан спросил:

– Ронан, ты поедешь?

Ронан понятия не имел, что это за концерт, однако был на сто процентов уверен, что предпочел бы гоняться за Брайдом и Боудиккой. Более того, по выражению лица Диклана он предположил, что брату это известно.

– Поехали, – сказал Мэтью, подскакав к нему. – С ума сойти, до чего отвратительно я играю. У меня есть одно органное соло, такое фальшивое, что от смеха уписаться можно. И… ой. Ронан.

Он замолчал и слегка провел рукой у себя под носом, тем движением, которое делает человек, добровольно играя роль зеркала для другого.

Ронан повторил движение брата и вытер костяшкой нос. На коже осталось темное пятно, похожее на чернила.

Ночная грязь.

Он даже не почувствовал ее приближения. Хотя всегда думал, что успеет почувствовать.

Диклан прищурился с таким видом, как будто Ронан его разочаровал. Как будто это он был виноват.

– По ходу, ты с нами не едешь, – подытожил Мэтью.

25

– Парцифаль? – позвала Фарух-Лейн. – Мне, в конце концов, туда надо.

Она давно ждала своей очереди в ванную. Он уже заперся там, когда будильник разбудил ее – в какой-то момент тихо прошел через ее комнату и скрылся в ванной. Ей не хотелось знать, чем он так долго занимается. Натан в подростковом возрасте был опрятным и скрытным, но архетипический образ отвратительных подростков, тем не менее, намертво запечатлелся у нее в подсознании. Она не задавала вопросов.

Фарух-Лейн сделала себе кружку скверного растворимого кофе, съела яблоко, а потом – пока Парцифаль продолжал занимать ванную – приготовила омлет из белков. Затем Фарух-Лейн свернулась вокруг ноутбука и принялась шерстить форумы, ища хоть что-нибудь о Брайде. Ей пришлось довольствоваться одним этим именем – не считая его, добычей с Волшебного базара стали только ноющие мышцы. Фарух-Лейн нуждалась в новых видениях. Она никогда не представляла, насколько трудна эта сторона дела. Раньше, когда она путешествовала с Модераторами, кто-то другой расшифровывал информацию, добытую от Провидцев, превращая ее в рисунки, названия мест, указания времени. Зачастую сведения были невероятно детализированы – так, они, буквально, получили письменные инструкции касательно того, где отыскать Натана. Фарух-Лейн не задумывалась о том, как эта информация добывалась; что какому-то Модератору пришлось сидеть в номере отеля с Провидцем, с которым, возможно, было очень трудно ужиться, и ожидать очередного видения.

Она не знала, в ком проблема – в ней или в Парцифале.

Спустя долгое время Фарух-Лейн налила себе вторую кружку скверного кофе и принесла ее к двери ванной как неохотную жертву, полную неблагих интенций. Она постучала.

– Парцифаль.

Единственным ответом был какой-то слабый звук изнутри – словно что-то двигали по кафелю. Она поставила кружку на пол.

Зазвонил телефон. Это был Лок.

– Все нормально, – сказал он. – Мы понимаем. Бывает. Ты была на вражеской территории. Без подкрепления. Мы тебя не виним. По крайней мере, ты узнала имя.

Фарух-Лейн вздохнула.

– Может, надо что-то сделать, чтобы у Парцифаля случилось видение?

– Ничего сделать нельзя, – ответил Лок. – Мы знаем, что он рассыпается. Со своей стороны, мы ищем другого Провидца. Мы не окажемся без помощи, когда Бауэр закончится. Но он по-прежнему – самое вероятное средство, чтобы найти этого другого. Вели парню сосредоточиться. Дай ему все, что он хочет. Не жалей денег, которые тебе присылают. Пусть будет доволен. И не теряет продуктивности.

Фарух-Лейн сильно сомневалась, что «доволен» – то самое слово, которым она описала бы Парцифаля, но, тем не менее, обещала постараться. Убрав телефон, она вернулась к двери.

– Парцифаль?

Нет ответа. Она ощутила неприятный холодок. И подергала дверную ручку. Заперто.

– Я вхожу, – предупредила она и толкнула дверь.

Ее охватила вонь.

Она обнаружила Парцифаля, который лежал, одетый, в пустой ванне. На нем были ее огромные солнечные очки (его собственные, маленькие и круглые, лежавшие на краю раковины, казались грустными и беззащитными). Наружная стенка ванны и весь пол были испачканы рвотой; ванна напоминала лодку в море блевотины. Парцифаль согнул ноги, чтобы уместиться; он был страшно бледен.

– О, – сказала Фарух-Лейн, шарахнувшись.

Он перекатил голову с боку на бок, и ей показалось, что он сейчас заговорит, но Парцифаль просто моргнул. Впервые она вспомнила, сколько ему лет. Не в смысле «поверить не могу, что мне приходится жить в одном номере с подростком», а в смысле «вот человек, который умрет, не дожив до двадцати».

Одно дело – слушать клинически бесстрастные рассуждения Лока о том, как непросто подыскивать замену выгорающим Провидцам. И совсем другое – смотреть на выгорающего Провидца самой.

Фарух-Лейн прикрыла дверь ванной, набросила куртку поверх шелковой пижамы, взяла магнитную карточку и вышла в коридор. Она отыскала горничную и вручила ей двадцатидолларовую купюру (из фонда, выданного Падме на покупки) за несколько лишних полотенец и средства для уборки.

Вернувшись в номер, она закатала рукава и штанины пижамы, натянула сапоги, бросила лимон в стакан с водой, прошла по рвоте и поставила питье рядом с вялой рукой Парцифаля. Затем надела наушники, включила музыку и, под лай хип-хопа, молча вымыла пол и стенку ванны. Наведя чистоту, Фарух-Лейн положила очки Парцифаля в пределах его досягаемости, собрала грязные вещи и отнесла горничной.

– У моего друга желудочный грипп, – сказала она и вручила ей еще двадцать долларов, поскольку сочла это уместным.

Когда Фарух-Лейн вернулась, пустой стакан с лимоном внутри стоял на кухонном столе, а Парцифаль прямо и чинно сидел на кушетке, в очках, аккуратно одетый, как будто ничего не случилось. Губы у юноши были недовольно поджаты, как всегда. Фарух-Лейн начала понимать, что его всегдашнее выражение – это, возможно, боль. Она начала понимать, что он, вероятно, хотел контролировать всё, что мог, из-за тех вещей, которые контролю не поддавались.

Она начала понимать, почему другие Модераторы были рады спихнуть с себя эту задачу.

Он не поблагодарил ее за то, что она вытерла его блевотину, а Фарух-Лейн не стала спрашивать, как он себя чувствует.

– У меня было видение, – сказал Парцифаль.

26

Ронан не поехал домой сразу.

У него медленно текла черная жидкость из правой ноздри, и ему следовало поскорей пуститься в обратный двухчасовой путь в Амбары, чтобы позаботиться о себе, но вместо этого он задержался в городе. Ронану не хотелось уезжать далеко от Волшебного базара – и тянуло поохотиться за зайцами Брайда.

Он думал, у него есть время. Он справится.

Ронан чувствовал себя героем старой сказки. Когда Ниалл бывал дома, он рассказывал невероятные приключенческие истории о детях, которые превращались в лебедей, о старухах, варивших мудрость в котлах, о королях, которых побеждали могучие рыцари, о неверных решениях и прекрасных дочерях. Когда Ниалла не стало, Аврора стала рассказывать те же истории, но с точки зрения лебедей, старух, королев и дочерей. Рассказы Авроры в целом были добрее. Нежнее. Но она не умалчивала о запретах героев. Об их гейсах[1]. Они были у всех. Ими обзаводились в пути, получали в подарок или в наследство. И все гейсы были особенными. Одни герои не могли не принять пищу из рук женщины, других нельзя было ударить три раза подряд, не сказав ни слова в промежутке, третьим запрещалось убивать кабанов, четвертым – пройти мимо сироты и не помочь ему. Наказание за нарушение гейса было таким прекрасным: смерть.

В версии Авроры смерть бывала трогательной и смягченной. В версии Ниалла – сложным и протяженным финалом.

Во время долгих автомобильных поездок Ронан и Мэтью иногда придумывали новые гейсы, чтобы убить время. Герой, который должен погладить каждую собаку, попавшуюся ему по пути. Хлопнуть в ладоши всякий раз, когда видит церковь. Говорить только то, что думает. Каждый день носить серый костюм.

«У твоего отца был гейс врать, – часто говорила Аврора. – Он должен был выдумывать – или умереть».

«Фигня, а не гейс», – однажды ответил Диклан – и его немедленно послали чистить коровьи стойла.

Ронан подумал: вот в чем его гейс. Приносить сны в реальность – или развоплотиться.

Он ехал обратно в отель «Картер». Ронан сам не знал, что рассчитывал найти там. Вдохновение. Улику. Сотрудника, который что-то помнил. В глубине памяти крутился совет, который дал Дядя. Если что-то потерял – говорил тот – вернись туда, где в последний раз видел эту вещь. У него был огромный запас легкодоступных образчиков хаотичной премудрости, изречений, отдающих яблочным сидром, вышитых крестиком старомодных пословиц на все случаи жизни. Если хочешь завтрак в постель, спи на кухне. Зачем сливаться с толпой, если ты рожден, чтобы выделяться? Чтобы быть первым, надо быть странным. Иди, пока хватает глаз, – когда дойдешь, будет видно немного дальше. Преврати свою жизнь в шедевр; у тебя только один холст. Ронан задумался, что сталось с Дядей и с Тетей. В детстве ему не приходило в голову спросить, как их зовут по-настоящему. В детстве ему не приходило в голову, что у них есть другие имена.