Мэгги Стивотер – Король-ворон (страница 6)

Некоторые животные были настоящими. Большинство оленей принадлежали к обычной белохвостой породе – Ронан прикормил и приручил их чисто удовольствия ради. Их приручению способствовало и то, что среди них жил созданный им козленок, беленький и очень милый, с длинными трепетными ресницами и рыжими ушами. Он первым потянулся к соляному блоку, который Ронан бросил на траву, и позволил погладить себя по короткой жесткой шерстке на загривке и вытащить колючки из мягких завитков за ушами. Один из диких оленей ел корм из руки Ронана, остальные терпеливо ждали, пока он не высыплет гранулы в траву. Вполне возможно, что кормить их было незаконно. Ронан никогда не мог запомнить, кого можно и кого нельзя кормить и отстреливать в Вирджинии.

Мелкие животные подобрались ближе, некоторые устроились у него на сапогах, другие усаживались на траве вокруг него, нервируя оленей. Он и им бросил корма, ощупал каждого, проверяя, нет ли ранок и клещей.

Вдох. Выдох.

Он думал о том, как должна выглядеть бронированная кожа. Возможно, она не должна быть невидимой. Может быть, она серебряная. Может, она светится.

Ронан ухмыльнулся, внезапно ощутив себя нелепым, ленивым и глупым. Он поднялся на ноги, сбрасывая неудачи с плеч, роняя их на землю. Когда он потянулся, расправляя спину, белый козлик поднял голову и пристально посмотрел на него. Другие животные заметили и тоже стали смотреть. Они были прекрасны – насколько сны Ронана могли быть прекрасны, как Кэйбсуотер в его снах, но сейчас он не спал. Каким-то образом, если он не фиксировал момент времени, разрыв между его бодрствованием и сновидениями постепенно уменьшался. И хотя половина этого странного стада немедленно уснет в случае смерти Ронана, пока он вдыхал и выдыхал, он был королем.

Он оставил свое дурное настроение на этом поле.

Вернувшись в дом, он увидел сон.

Глава 4

Лес – это Ронан.

Он лежал лицом в грязи, вытянув руки, зарывшись пальцами в землю, чтобы впитывать энергию силовой линии. Он чувствовал запах горевших и опадавших листьев, смерть и возрождение. Воздух стал его кровью. Голоса, бормотавшие среди ветвей, были его собственным размножившимся голосом. Ронан, повторяющийся многократно; и снова Ронан; и снова Ронан.

– Вставай, – сказала ему Сиротка на латыни.

– Нет, – ответил он.

– Ты застрял? – спросила она.

– Я не хочу уходить.

– Зато я хочу.

Он взглянул на нее, сам не зная как, поскольку его пальцы-корни все еще впивались в почву, а тело опутывали чернильные ветви, прораставшие из татуировки на его обнаженной спине. Сиротка держала в руках ведро. Ее глаза были темными и запавшими – глаза вечно голодного, вечно жаждущего существа. Грязноватая белая шапочка низко натянута на лоб, скрывая белые, неровно обрезанные волосы.

– Ты всего лишь часть сна, – сказал он ей. – Просто мое чертово гребаное воображение.

Она всхлипнула, как щенок, которого пнули ногой, и он сразу почувствовал себя виноватым за то, что был так груб с ней – или с собой. Почему бы просто не сказать, что она такое?

– Я искал тебя раньше, – сказал он, только что вспомнив об этом. Ее присутствие снова и снова напоминало ему о том, что он находился в своем сне.

– Кера, – ответила она, все еще обижаясь на него. Ронан ощутил укол раздражения, услыхав, что она украла у Чейнсо кличку, придуманную ею для него.

– Придумай что-нибудь свое, – буркнул он, но ему уже не хотелось быть с ней строгим, даже если это означало просто быть честным. Она села рядом с ним, подтянув коленки к груди.

Вжимаясь щекой в прохладную почву, он потянулся глубже. Его пальцы натыкались на личинок и земляных червей, кротов и змей. Личинки разворачивались, когда он тянулся мимо них. Земляные черви следовали за ним. Он ощущал шерсть кротов на своей коже. Змеи обвивали его руки. Он был ими, всеми ими.

Он вздохнул.

Сидевшая на земле Сиротка раскачивалась из стороны в сторону, напевая жалостливую мелодию, то и дело взволнованно поглядывая в небо.

– Periculosum[3], – предупредила она. – Suscitat[4].

Он не чувствовал опасности. Лишь земля, и энергия силовой линии, и ветви его вен. Дом, дом.

– Оно здесь, внизу, – произнес он. Земля проглотила его слова и выпустила новые ростки. Сиротка, дрожа, оперлась спиной о его ногу.

– Quid[5], – начала было она, затем, запинаясь, продолжила по-английски. – Что это?

Это была кожа. Мерцающая, почти прозрачная. Ронан погрузился достаточно глубоко, чтобы увидеть форму, скрытую в земле. По форме она напоминала тело – словно прорастала под землей в ожидании, когда ее выкопают. На ощупь она была как ткань мешочка из комнаты Мэтью.

– Есть, – констатировал Ронан, коснувшись пальцами ее поверхности. Помоги мне удержать ее. Возможно, он только подумал это, а не произнес вслух. Сиротка начала кричать: – Осторожней, осторожней!

Едва она выкрикнула это, он ощутил…

Что-то…

Кого-то?

Это не прохладная сухая чешуйчатая шкура змей. И не теплое быстрое сердцебиение кротов. Не мягкость пронзавших почву земляных червей и не плавная медлительность личинок.

Это была тьма.

Она текла и сочилась.

Это было не столько нечто, сколько ничто.

Ронан не стал ждать. Он чуял ночной кошмар издалека.

– Сиротка, – велел он, – вытащи меня.

Он подхватил сновиденную кожу одной рукой-корнем, быстро фиксируя ее ощущение в своей памяти. Ее вес, плотность, реальность. Сиротка, испуганно попискивая, копала и разгребала землю вокруг него, как собака. Она так ненавидела его сны.

Тьма, не бывшая тьмой, поднималась из земли. Она поедала все, чего касалась. Точнее – вот что-то есть, и вот его нет.

– Скорее! – прикрикнул Ронан, отстраняясь, все еще сжимая кожу в своих пальцах-корнях. Он мог бы оставить ее здесь и проснуться. Но он не хотел бросать ее. Это могло сработать.

Сиротка схватила его за ногу, или за руку, или за одну из его ветвей и тащила, тащила, тащила, пытаясь выкопать его из земли.

– Кера! – всхлипывала она.

Тьма прогрызала себе путь наружу. Если она схватит его за руку, он может проснуться без руки. Он лишится всего, что потеряет здесь…

Сиротка упала на спину, наконец-то выдернув его на поверхность. Чернота прорвалась из земли у него за спиной. Не думая о том, что делает, Ронан бросился вперед, чтобы закрыть собой девочку.

Нет ничего невозможного, – шепнул лес, или тьма, или Ронан.

Он проснулся. Его тело застыло, как и всегда после того, как он извлекал что-то из своих снов. Он не ощущал своих рук – пожалуйста, думал он, пусть у меня еще будут руки. Он не ощущал ног – пожалуйста, думал он, пусть у меня еще будут ноги. Он провел несколько томительных минут, лежа в гостиной на старом клетчатом диванчике, уставившись в потолок. На потолке три старые-старые щели образовывали букву М. Вокруг пахло масличными орехами и самшитом. Чейнсо вспорхнула над ним и тяжело приземлилась на его левую ногу.

Ага, значит, у него есть как минимум одна нога.

Теперь, когда эта тьма больше не была у него перед глазами, он не мог точно сформулировать, почему она показалась ему такой жуткой. Постепенно его пальцы стали двигаться, значит, они у него тоже есть. Пока что. Сновиденная кожа проявилась вместе с ним и теперь свисала с дивана на пол. Она была прозрачной и невесомой, ее покрывали пятна грязи и дыры. Все его конечности остались при нем, но одежку уже не спасти. А еще он был страшно голоден.

Зажужжал его мобильник, и Чейнсо взлетела на спинку дивана. Обычно он не проверял, кто звонит, но его так взволновало ощущение пустоты во сне, что он воспользовался своими новообретенными пальцами, чтобы вытащить телефон из кармана и убедиться, что это не Мэтью.

Это был Гэнси.

"Пэрриш хочет знать, не прикончил ли ты себя в сновидении только что, так что лучше ответь".

Прежде чем Ронан понял, какие именно эмоции в нем вызвало то, что Адам знал о сне, Чейнсо, сидевшая на спинке дивана, внезапно низко нагнула голову. Перья у нее на шее встали дыбом. Ее взгляд был прикован к чему-то в противоположном конце комнаты. Приподнявшись на локтях, Ронан осмотрел комнату. Поначалу он не увидел ничего, кроме обычного бардака. Кофейный столик, телевизор, шкафчик с играми, подставка для тростей. Затем он заметил движение под столом.

И застыл.

Медленно, очень медленно к нему пришло осознание, что же именно он видит.

– Вот дерьмо, – произнес он.

Глава 5

Блу Сарджент отстранили от школьных занятий.

Всего лишь на день. Двадцать четыре часа предположительно должны были излечить ее от желания уничтожать чужое имущество и, честно говоря, на удивление ужасного поведения, Блу. Впрочем, Блу никак не могла ощутить раскаяние настолько глубоко, как следовало бы; по сравнению с остальной частью ее жизни, школа вообще утратила всякую реальность. Стоя в коридоре у двери директорского кабинета, она слушала, как внутри ее мать объясняла, что в семье недавно случилась смерть, что в город только что вернулся биологический отец Блу, и все это было для нее очень болезненным. Вероятно, Мора (от которой сильно пахло полынью – а это значило, что она и Джими проводили какой-то ритуал, пока Блу была в школе) еще добавила, что ее дочь просто психанула, даже не осознавая этого.

О, Блу прекрасно все осознавала.

Сейчас она сидела под старым буком на заднем дворе дома номер 300 по Фокс-уэй, чувствуя себя совершенно разболтанной и не в своей тарелке. Где-то глубоко внутри она понимала, что у нее серьезные проблемы, несравнимые со всеми предыдущими; но более непосредственная ее часть испытывала невыразимое облегчение, что ей целые сутки не придется притворяться и изображать заинтересованность в уроках. Она подобрала и отбросила выеденный жуками буковый орешек; он ударился о забор со звуком, напоминавшим выстрел.