Мэгги Нельсон – Красные части. Автобиография одного суда (страница 28)

Незадолго до начала суда Шрёдер попадет в больницу с ужасной язвой желудка, которая затем превратится в подозрение на рак. Его руководство снимет его с дела Джейн, обосновав отстранение проблемами со здоровьем, но также отметив, что «степень его беспристрастности» вызывает вопросы. Мы с матерью будем разочарованы, но не удивлены. Когда суд завершится, Шрёдер сделает предложение Кэрол. Они пригласят нас на свадьбу, которая состоится на первую годовщину вынесения приговора Лейтерману.

Но это еще впереди. А сейчас Шрёдер провожает меня из ресторана на презентацию, которую он планировал посетить, но передумал, увидев тихую публику на складных стульях в хорошо освещенном книжном. Ну и хорошо. После чтения я чувствую себя растрепанно и уязвимо, как это иногда бывает от чтений. Затем по дороге в темный мотель на меня надвигается знакомое ощущение постпрезентационного одиночества, умноженное на жутковатое чувство от пребывания в том краю, где жила и умерла Джейн.

Я укладываюсь в кровать и включаю телевизор в надежде заснуть как можно скорее, чтобы наутро первым делом уехать из Мичигана. Вместо этого меня затягивает ночной выпуск «Закона и порядка», и сна ни в одном глазу. Основной сюжет разворачивается вокруг серийного насильника, визитной карточкой которого было удушение; женщины, которые пережили его нападения, выступают в суде с красновато-фиолетовыми кольцами вокруг шеи — кровоизлияниями от петли насильника.

Ни лица, ни тела. Только крупный план плоти, белой плоти с темной складкой. Не сразу понятно, что это портрет шеи, шеи Джейн, после того, как из нее вырезали чулок. Это именно та фотография с «довольно глубокой бороздой», о которой предупреждал Хиллер. Шея Джейн на ней похожа по форме на песочные часы, сдавленная часть посередине невообразимо узка, в обхвате не больше картонки от туалетной бумаги.

Это максимум давления, которое возможно приложить к плоти. Если бы вы сдавили сильнее, вы бы отделили голову от тела.

Когда я засыпаю — неудивительно — мне тут же снится кошмар. Это повторяющийся кошмар, который начинается, как это часто бывает, как прекрасный сон. Во сне я плаваю в восхитительном могучем сине-золотом океане. Моя мать стоит на берегу. Волны сначала невелики, но быстро набирают силу и увлекают меня в открытое море. Когда я смотрю на берег, моя мать кажется черной точкой. Потом она совсем исчезает. Я сразу понимаю, что она не может мне помочь и что вот так я и умру.

Я хорошо знаю этот сон. Не только потому, что он повторяется, но и потому, что в нем воспроизводится эпизод из моего детства, когда я чуть не утонула. Мой отец только что умер, и, несмотря на то, что мы все были в состоянии потрясения, моя мать с ее мужем решили, что нам не стоит отказываться от поездки на Гавайи, которую они запланировали за несколько месяцев. С нами была его шестилетняя дочь от предыдущего брака, которая всю поездку промучилась от загадочной аллергической реакции — моя мать и ее муж настаивали, что в болезненных высыпаниях виновата пицца с ананасами, которую мы ели в первый вечер на острове.

В один из дней этой невыносимой поездки мы отправились на дальний пляж с черным песком. Годы плавания в Тихом океане внушили мне чувство неуязвимости, неустрашимости перед лицом любой отбойной волны, какую бы ни уготовили мне местные течения, так что я тотчас ринулась в воду.

Поплавав всего несколько минут, я оглянулась на берег и обнаружила, что моя новая «семейная ячейка» выглядит крапинкой на горизонте. Через каких-то пару секунд (по крайней мере, так мне казалось) я поняла, что меня прибивает к большим иззубренным камням в дальнем конце бухты. Гигантские волны одна за другой опрокидывали и придавливали меня. Я не могла вдохнуть. Я посмотрела вниз и увидела, что ноги у меня в крови.

Несмотря на весь хаос этого момента, он ощущался медленным и растянутым. Именно тогда я впервые поняла, что мой отец умер. Я также поняла, что моя мать не может спасти меня от смерти — ни сейчас, ни когда-либо еще. Я чувствовала какой-то покой, слышала какой-то гул и думала: Так вот как всё кончится.

Я проснулась от этого кошмара в промерзшей насквозь комнате — в мотеле сломался обогреватель, и вентилятор гнал в комнату ледяной воздух.

Сначала я попыталась согреться под плохоньким мотельным покрывалом, думая о мужчине, которого любила. Он тогда путешествовал по Европе и был, таким образом, недосягаем. Лежа там, я еще не знала, что он путешествовал с другой женщиной. Какое это теперь имеет значение? Я изо всех сил пыталась ощутить, как он крепко меня обнимает.

Потом я попыталась представить, как меня обнимают все, кого я когда-либо любила и кто когда-то любил меня. Я старалась почувствовать, будто я сложена из всех этих людей, а вовсе не одна в паршивом номере мотеля со сломанным обогревателем где-то под Детройтом, в нескольких милях от места, где тридцать шесть лет назад бросили тело Джейн, мартовской ночью, такой же, как эта.

Нуждайтесь друг в друге так сильно, как только можете вынести, — пишет Айлин Майлз. — Где бы вы ни были в этом мире.

Той ночью я чувствовала, как остро нуждаюсь в каждом из этих людей и в них всех вместе. Лежа в одиночестве, я почувствовала — и, может быть, даже осознала, — что меня не существует вне моей любви к ним и потребности в них и что, возможно, их не существует вне их любви ко мне и потребности во мне.

В последнем я была не так уверена, но мне казалось, что уравнение вполне может работать в обе стороны.

Засыпая, я думала: Может, это для меня и есть промысел божий.

Кода

Мощная гроза надвигается на город. Мы с матерью сидим на веранде Джилл и передаем друг другу сигарету, а небо темнеет и в воздухе прокатывается гром. Когда начинает лить, льет как из ведра.

Может, оттого, что я выросла в Калифорнии, меня всегда пугают гром и молния. Они кажутся мне признаком скорого апокалипсиса. А моя мать любит сильные бури. Эту мы пережидаем в зарешеченной коробчонке чужой веранды, как будто нас погрузили на дно морское в клетке, которая должна уберечь нас от акул и прочих хищников, вздумай они упрямо биться о прутья.

Мы обмениваемся наблюдениями о событиях дня в суде, оранжевые огоньки сигарет танцуют в темноте, и лицо моей матери время от времени озаряется пурпурными вспышками молнии. Затем осторожно, с опаской, будто проверяя больной зуб быстрым движением языка, мы заговариваем о фотографиях со вскрытия. Может быть, непринужденная беседа о них в плетеных креслах укротит их силу. Их безначалие.

Я вспоминаю первое фото на каталке, то, что с бледной подмышкой Джейн.

На нем она такая красивая, — говорит моя мать с тоской.

Мне тут же хочется возразить — отчасти по привычке, а отчасти потому, что ее слова звучат так, будто она пытается выбрать лучший кадр из серии портретов для прессы. Но на самом деле спорить с ней не имеет смысла. Спокойный профиль Джейн, ее чуть приоткрытый рот, ее юная кожа, излучающая свет, — вероятно, такой эффект дает яркая вспышка фотокамеры, но кожа Джейн от нее сияет, как божественное на ренессансной картине, — на этом снимке она и правда красивая.

Затем моя мать говорит, что, когда она увидела свою сестру на похоронах, Джейн была сама на себя не похожа. У нее было странное отекшее незнакомое лицо человека, умершего несколько дней назад. Но на этой фотографии, сделанной через несколько часов после убийства, она узнаёт ее. Несмотря на темные пулевые отверстия, несмотря на то, что ее волосы потускнели от влажной и засохшей крови, несмотря на чулок, врезавшийся так глубоко в ее шею, что и не описать, она узнаёт ее. Она говорит, что рада снова ее увидеть. Она говорит, что рада наконец увидеть, что с ней было сделано.

Перед тем, как отправиться спать, она откроет все окна в доме Джилл, чтобы нам было как следует слышно дождь.

Я не побывала в спальне отца в тот вечер, когда он умер, но моя мать всё же спросила меня, хочу ли я увидеть его тело до того, как его кремируют. Я сказала да. Мы ехали в тишине.

Она завела меня в комнату, где на столе лежало забальзамированное тело отца в одном из его деловых костюмов. Она спросила, хочу ли я остаться с ним наедине. Я сказала да, и она вышла, закрыв за собой дверь.

Вот он, момент, которого я так ждала; момент, который должен был поставить меня перед непреложным фактом его отсутствия; момент, который должен был открыть мне секрет, чтобы я смогла отпустить его и попрощаться.

Как только она закрыла дверь, меня охватила жуткая паника. Я заозиралась вокруг, как белый медвежонок в тундре, отбившийся от стаи себе на гибель. В этой изысканно освещенной, элегантно обставленной комнате я искала место, где можно спрятаться. Красная бархатная оттоманка — это вариант. Никто меня никогда не найдет. В конце концов я просто исчезну.

Но задачи исчезнуть передо мной не стояло. Передо мной стояла задача подойти к телу отца, и рано или поздно я это сделала. Он был в очках, что выглядело странно, потому что я знала, что они ему больше не нужны. Его руки были сложены на груди, а кончики пальцев были темно-пурпурные. Он выглядел так, будто пытался держать лицо, но при этом был готов вот-вот вскочить и отменить всё мероприятие. Я бессмертен, пока не доказано обратное! Я смотрела на него достаточно долго, чтобы убедиться, что это не тот случай. Потом я сказала ему, что люблю, поцеловала его в щеку и вышла из комнаты.