Мэгги Нельсон – Красные части. Автобиография одного суда (страница 15)

Но ни расстояние, ни молчание не могли ослабить притяжения, которым обладала моя мать даже на противоположном берегу, в трех тысячах миль от меня. Я чувствовала его каждый день, словно мы балансировали на двух концах длинной балки. Каждый вечер — я знала — мы готовили себе ужин, слушали радио, откупоривали бутылку вина. Я знала, что каждая из нас думала о другой, каждая справлялась с выпавшими на нашу долю печалями и тревогами и каждая держалась на плаву — или надеялась, что удастся удержаться, — благодаря своей работе: преподаванию, чтению и письму.

И вот мы снова в Мичигане, ходим пешком в суд и обратно день за днем, каждая со своим блокнотом на кольцах. Мы делаем массу заметок во время заседаний; то же делает и Солли, жена Лейтермана. Мать и я ни разу не заговариваем с ней, но мы придерживаем друг для друга двери с какой-то тихой вежливостью, возможно, в молчаливом признании того факта, что мы все понимаем, что каждая из нас здесь в своем собственном аду. Каждое утро мы все трое отправляем свои блокноты на ленту рентгеновского аппарата на входе в здание суда, где сотрудник охраны, который каким-то образом прознал, что я написала книгу о Джейн, ежедневно приветствует меня как «нашего автора».

Я давно не писала в блокноте на кольцах. Но теперь я припоминала, что много лет назад начинала писать именно в таких — отцовских желтых блокнотах на кольцах. После развода родителей отец иногда оказывался со мной и Эмили на руках в дни, когда ему нужно было идти на работу, так что он брал нас с собой «в контору» — юридическую фирму, разместившуюся на верхушке великолепного небоскреба в центре Сан-Франциско. Там, чтобы чем-то меня занять, он вручал мне желтый блокнот и ручку. Таким образом я могла воображать, что я тоже по уши в делах. Мне полагалось записывать всё, что происходило в комнате: беспокойные шаги отца взад-вперед, его бурную жестикуляцию во время разговора по телефону, встречи с другими юристами, вредничанье Эмили, вид на стальную серую гавань под нами.

После рабочего дня я передавала свои блокноты отцу для внимательного ознакомления. Он считал их блестящими. В то время люди, недолго думая, использовали секретарей для чудовищно неуместных поручений, так что он просил свою секретаршу перепечатать мои блокноты, чтобы они смотрелись более «официально» — как единый длинный рассказ в нескольких эпизодах под названием «День в конторе».

Когда мне было девять или около того, эта страсть к репортажу вылилась в одержимость кассетным рекордером, на который я около года пыталась исподтишка записывать разговоры своих родственников и друзей. Это было еще до начала эпохи миниатюрных гаджетов, эпохи айпода, и мой рекордер был гигантским, размером с портативный проигрыватель пластинок. Мне приходилось укутывать его в несколько пледов или курток, чтобы сделать его «невидимым».

Моя самая успешная скрытая запись того времени зафиксировала беседу в машине, произошедшую, когда мой отец вез меня, мою лучшую подругу Жанну, Эмили и ее лучшую подругу Чайну на каток. В какой-то момент на пленке мы проезжали мимо машины, которую остановили копы. Ну конечно, свиньи тут как тут, — говорит мой отец. С заднего сиденья одиннадцатилетняя Чайна предупреждает, что копов нужно остерегаться. Она говорит, что недавно слышала историю о копах, которые увидели, как насилуют женщину, и вместо того, чтобы остановить изнасилование, решили помочь.

Помочь изнасиловать ее, — уточняет Чайна.

Кто тебе это рассказал? Твоя мать? — спрашивает отец.

Матерью Чайны была Грейс Слик из Jefferson Airplane, тогда еще Jefferson Starship.

Чайна усмехается и хрюкает.

Так и вижу на следующем альбоме твоих родителей, — говорит отец, — «хрюканье — Чайна».

Чайна снова хрюкает.

Тут встреваю я: Пап, а почему женщины не насилуют мужчин?

Хороший вопрос, — отзывается он задумчиво. — А ты как думаешь?

Я думаю, у женщин нет страсти, — говорю я с уверенностью девятилетнего человека.

Совсем не поэтому, Мэгги, — говорит Эмили сердито. — Не потому, что у них нет страсти.

Отец хотел, чтобы я стала писательницей. Вообще он хотел, чтобы я стала тем, кем хотела стать. К чему бы я ни проявляла интерес, он собирал газетные вырезки на эту тему и клал их мне на подушку, чтобы я нашла их там перед сном. В попытке искупить тяготы развода он разрешил нам с Эмили украсить наши комнаты в его доме так, как мы только захотим. Я захотела, чтобы всюду были радуги. Я получила радуги. Эмили захотела всё фиолетовое: фиолетовые абажуры, фиолетовый ковер, фиолетовое покрывало. Она тоже всё это получила.

Жизнь с ним в его доме была разноцветной, полной удовольствий — и краткой. Радуги света струились через радужный витраж, который висел на золотой струне перед окном моей спальни. Я получила в подарок комбинезон в радужную полоску и носила его почти не снимая. На ужин он разогревал замороженные макароны с мясным соусом, раскладывал их по столовым тарелкам и подавал при свечах. По вечерам я выступала перед ним с импровизированными танцевальными номерами под громкую музыку с пластинок из его коллекции. Том Уэйтс. Джони Митчелл. Гарри Нильссон. Боб Дилан. Он благосклонно наблюдал с дивана со стаканом «Джека Дэниелса» в руке, иногда кивал в такт и всегда громко хлопал и свистел, когда я кланялась. Иногда он играл на гитаре и пел, а я вскарабкивалась ему на спину и вцеплялась в него, как мартышка. Женщины появлялись и исчезали. Женщины, которые упрашивали его вместе с нами: Ну же, пап, пойдем за мороженым. Как минимум двух звали Кэнди. Еще были две Марты, одна Эллен, одна Вики и две Венди. На Рождество он купил несколько упаковок серебряного «дождика», которым мы украсили елку; у матери «дождик» всегда был под запретом. В тот год Рождество у него дома было вакханалией «дождика». Четыре недели спустя он умер.

В свою очередь, мать после развода особенно увлеклась идеалом минималистичной рождественской елки: редкие горизонтально направленные ветки, украшенные только гирляндой из белых лампочек, красными лаковыми яблоками и бантами в клетку. Еще она придумала вешать на стену ленту из красного фетра, к которой прикалывала черно-белые фотографии своего нового мужа, на которых он ребенком, в конце 50-х, сидит на коленях у Санты в твидовом пальтишке с таким же недовольным видом, каким я помню его и сейчас. Какой же он милашка, — говорила она каждый раз, проходя мимо. В тщательно спланированном акте садизма, истоки которого от меня ускользают, каждое Рождество отчим заворачивал в оберточную бумагу китайский телефонный справочник (который моя мать не могла прочесть) и пустые видеокассеты (которые были ей ни к чему) и вручал ей в подарок, как будто в напоминание о том, что он ненавидит праздники, ненавидит дарить подарки и в какой-то степени ненавидит ее саму (а заодно и нас) и что он намерен год за годом исполнять эти акты ненависти с дадаистской изобретательностью.

Но был один подвох: однажды он спрятал пару настоящих жемчужных серег в глубине этой кучи уолмартовского барахла, так что в последующие годы наша мать каждый раз гадала, попадется ей сокровище или нет. Сокровищ с тех пор больше не было, но напряжение оставалось велико, а ее разочарование — остро.

После нескольких таких лет моя мать решила, что нам вообще не стоит отмечать Рождество, а лучше вместо этого поехать в Мексику, что мы и делали затем несколько лет подряд. Помню, что отчим был с нами только однажды. Мне нравились поездки в Мексику, где мы в основном лазали по крутым развалинам днем и напивались с матерью в пляжных барах по вечерам, но от них у меня всегда было чувство, будто мы были в бегах, скрываясь от чего-то помимо Рождества.

В суде мы с матерью вскоре обнаруживаем, что сидение на скамье по восемь-девять часов в день плохо сказывается на наших телах, так что после первой недели заседаний мы снимаем подушки с уличной мебели Джилл и начинаем брать их с собой в суд. Солли тоже начинает брать с собой подушку. Но одних подушек недостаточно. Когда у меня начинают серьезно болеть нога и плечо, я говорю матери, что, наверное, поищу массажиста где-то в городе.

Давай, говорит она, но лично ей массаж кажется сибаритством.

Я не знаю, что значит это слово, и поэтому не обращаю внимания на него и на нее тоже.

Во время заседаний я стараюсь не подглядывать, что пишет моя мать в своем блокноте, но когда все-таки не удерживаюсь, то замечаю, что мы тяготеем к одним и тем же деталям. И я задаюсь вопросом: может быть, только она вправе рассказывать эту историю, а я обкрадываю ее?

Несколько недель спустя, уже в Коннектикуте, я лезу в словарь. Сибарит — человек, предающийся удовольствиям, сластолюбец. От латинского sybarita — житель города Сибариса в Древней Италии, греческое население которого было известно своим «отъявленным роскошеством».

Видимо, моя мать также считает сибаритством включать на ночь кондиционер в своей спальне у Джилл — она говорит, что это было бы нечестно по отношению ко мне, ведь в моей комнатке-парнике кондиционера нет. Ночами, однако, стоит ужасная жара, так что в итоге она приходит к своего рода компромиссу: она включает кондиционер, но оставляет нараспашку окна и дверь. Я пытаюсь убедить ее в идиотичности этого предприятия, но она непреклонна. Всю первую неделю я встаю посреди ночи, выбираюсь из своей двуспальной кровати в комнате напротив и закрываю дверь ее комнаты, пока она спит. Я хочу больше уединения и подозреваю, что она будет спать лучше, если хотя бы сможет охладиться. Но вскоре меня утомляет этот ритуал. Наслушавшись однажды ночью, как она ворочается под громкий и бессмысленный гул кондиционера, я снимаю простыню со своей постели, спускаюсь вниз и впредь сплю на диване.