Меган Уолен Тернер – Царица Аттолии (ЛП) (страница 9)

Когда на столе не осталось ничего, кроме маленького пузырька опиума, несколько капель которого он принимал перед сном, Евгенидис перешел к библиотеке. В один прекрасный день, когда и там был наведен порядок, он должен был придумать новую причину вставать по утрам. Наконец, он собрал несколько обрывков бумаги и перо, чтобы посмотреть, как он сможет писать левой рукой.

Бутылочку с чернилами пришлось открывать зубами. Бумага скользила по столу, надо было как-то удержать ее на месте. Использовать культю было трудно, прижимать ее к бумаге приходилось достаточно сильно, а кожица на срезе была слишком нежна. Он попытался использовать предплечье, но оно закрывало большую часть листа и размазывало уже написанные слова. Вздохнув, он встал и прошел в библиотеку к шкафу, где в широких плоских ящиках хранились топографические карты. В том же ящике должны были лежать пресс-папье, но там было почти пусто. Осталось только два не совпадающих по размеру камня. Еще один нашелся на полке в углу. Евгенидис сложил их в карман халата и отнес к столу. Камни надежно зафиксировали бумагу. Обмакнув перо в чернила, он начал писать.

Теперь он практиковался в письме понемногу каждый день и как раз работал, когда однажды кто-то прошел через библиотеку, чтобы постучать в полуоткрытую дверь его спальни. Он поднял голову и увидел секретаря своего отца и незнакомого человека за его спиной.

— Да? — сказал Евгенидис.

— Я привел портного, — сказал секретарь. — Ваш отец считает, что вам нужно перешить ваш вечерний костюм или даже сшить новый, чтобы вы могли спуститься к ужину.

— Разве я собираюсь идти на ужин? — удивился Евгенидис.

Он совсем не думал об этом. Теперь, когда ему напомнили о придворных обязанностях, он жаждал найти предлог, чтобы увильнуть от формальных ужинов с царицей и ее придворными.

Секретарь смотрел на него молча. Портной терпеливо ждал.

— Думаю, мне придется, в конце концов, — сказал Евгенидис и отложил перо. — Хотя не понимаю, почему я не могу носить старый костюм.

Портной помог ему одеться и застегнул пуговицы на рубашке, когда Евгенидис не смог справиться сам. Полностью одевшись, Евгенидис зажал в кулаке лишнюю ткань куртки, когда-то плотно облегавшей его тело.

— Я похудел, — с удивлением заметил он.

— Наверное, потому что вы ничего не едите, — побормотал портной сквозь булавки во рту и отвернулся, поймав предостерегающий взгляд секретаря военного министра.

Портной смотрел вниз на ткань под пальцами, но вспоминал слухи, расходившиеся по городу из дворца. Увидев Царского Вора собственными глазами, он подумал, что они были, скорее всего справедливыми: Вор отсылал свою еду обратно на дворцовую кухню, не съев ни кусочка, он прятался в своей комнате, не желая никого видеть, и он, может быть, скоро вообще помрет, о чем заранее скорбит весь город; а во всем виновата эта мерзкая баба из Аттолии. Портной пожал плечами и сосредоточился на своей работе.

— Куртку придется перекроить, — сказал он. — Возможно, для этого понадобится несколько дней.

— Не торопитесь, — ответил Евгенидис.

Широкий месяц, почти половинка луны, светил с ясного неба на крыши дворца царицы Аттолии. Летом, когда все окна были распахнуты, она, лежа в темноте своей спальни, могла слышать грохот колес тяжелых повозок, в которых крестьяне везли свой товар на утренний рынок. Но сейчас стояла зима. Окна были закрыты, и когда она проснулась и посмотрела в темноту перед собой, в комнате было тихо. Она отбросила одеяло и с сердитым вздохом поднялась с постели. В дверях появилась дежурная служанка. Она подняла с кресла халат и изящным движением распахнула его, ожидая, когда хозяйка позволит накинуть его на плечи.

— Вашему Величеству нужно еще что-то? — спросила она.

— Только одиночество, — ответила царица Аттолии. — Оставь меня.

Служанка послушно оставила свой пост и вышла в коридор, чтобы встать перед дверью царицы. Аттолия подошла к окну и отдернула тяжелые портьеры, чтобы провести бессонную ночь, одну из многих, наедине с луной.

Когда Евгенидис остановился в дверях малого тронного зала, все, кто стоял ближе к нему, прервали разговор, сначала озадаченные появлением незнакомца, а потом в растерянности, когда узнали его. После долгого отсутствия он казался старше. Цирюльник снова подстриг его волосы, а правая рука была спрятана в перевязи. Когда придворные начали оглядываться на него, тишина стала распространяться от нижней лестницы тронного зала, как волны в маленьком пруду, но он стоял неподвижно под обстрелом многочисленных взглядов.

— Евгенидис, — сказала царица.

Он повернулся, чтобы найти ее в толпе. Она протянула руку, и он двинулся вниз по лестнице и через тронный зал, чтобы принять ее приветствие и любезную улыбку.

— Моя царица, — сказал он.

— Мой Вор, — ответила она.

Он поднял голову, но она сжала его пальцы, и он не стал возражать.

— Думаю, пора ужинать, — сказала царица, и придворные переместились в Большой зал, где по требованию царицы ужин был подан несколько раньше, чем планировала кухня.

Шеф-повар яростно ругался себе под нос, но, как всегда, оказался на высоте.

Евгенидис сидел между баронессой и княгиней, младшей сестрой царицы. Самыми громкими звуками в зале казались шаги слуг, разносящих блюда. Придворные смотрели по очереди на Евгенидиса, на царицу, а затем опускали взгляд в тарелку перед собой. Кто-то высморкался, кто-то кашлянул. На дальнем конце стола упомянули урожай, весьма обильный, и княгиня справа от него подхватила нить разговора. Она болтала о погоде, такой холодной. Зима была в разгаре, так что Евгенидис не нашел в погоде ничего удивительного. Когда подали горячее, Евгенидис ел только овощи. Он отодвинул мясо, потому что не мог разрезать его, и съел маленький кусочек хлеба без сыра, потому что не мог его разломить.

За ужином было подано вино, и когда он допил свою первую порцию, его чаша мгновенно наполнилась снова. Это был керамический канфар[1] с высокой узкой ножкой и широкой чашей. Евгенидис восхитился рисунком, нанесенным вдоль внутреннего края. Кентавры[2] гнались друг за другом по кругу, их луки были натянуты, и стрелы готовы поразить врагов. Две руки — правая и левая, подумал Евгенидис, и поставил на стол пустой кубок.

Ужин закончился, царица встала, Евгенидис поднялся вместе со всеми придворными. Три растопыренных пальца с побелевшими костяшками, которыми он упирался в стол, помогли ему не упасть. Его соседи извинились и отправились спать, а он все стоял перед своим стулом. Подошел отец и мягко подхватил Евгенидиса под здоровую руку. Евгенидис удачно переместил свой вес и оперся на отца.

— Разве сегодня не разбавляли вино? — спросил он.

— Как обычно. Две трети воды на третью часть вина.

Да, как и принято у цивилизованных людей. Когда зал опустел, отец помог Евгенидису выйти из-за стола и подняться по лестнице в свою комнату.

— Сегодня опиум не понадобится, — заметил Евгенидис, подойдя к двери комнату. — Вино оказалось более приятной заменой. — он почувствовал, как затвердела рука отца. — Я пошутил, — сказал он, не уверенный, что это была шутка.

Второй ужин прошел почти так же. Мясо Евгенидису порезали небольшими кусками, а вместо сыра поставили маленькую миску оливкового масла, чтобы окунать в него хлеб. Если не учитывать, что ему приходилось тянуться к маслу над своей тарелкой, все прошло хорошо. Разговор шел все о том же. Урожай и погода. На дальнем конце стола говорили вполголоса, трудно было расслышать. Евгенидис пил меньше и упорно смотрел в свою тарелку, опасаясь встретить взгляд царицы.

На третий вечер он не явился. Его место за столом осталось пустым. Когда ужин закончился, и отец поднялся наверх, чтобы посмотреть на него, Евгенидис ждал, полностью одетый, сидя на своей кровати. Он сидел, прислонившись к спинке кровати, и смотрел на носки сапог. Пустой рукав рубашки безвольно лежал на коленях. Он посмотрел на своего отца, его лицо было мрачно.

— Я не смог смотреть на них снова, — сказал он.

Он опять опустил глаза.

— Я уже знаю, что урожай был хорошим, а погода стоит холодная. Я смогу попробовать еще раз весной.

— Завтра, — решительно сказал отец и вышел.

Евгенидис клонился вбок, пока его лицо не зарылось в подушку.

Во сне он видел царицу Аттолии, которая танцевала в своем саду в зеленом платье, вышитом вокруг ворота белыми цветами. Потом закружился снег, собаки мчались за ним во тьме, и клинок, красный в свете очага, вздымался над его головой и падал вниз. Королева перестала танцевать и смотрела на него. Он проснулся от собственного крика, все еще лежа в одежде поверх покрывала.

Он бросился в библиотеку и уселся перед холодным очагом. В комнате было зябко. Еще месяц назад здесь неизменно дежурил один из помощников Галена, всегда готовый накапать в чашку опиума, изгонявшего кошмары из-под век, и Евгенидис проваливался в глубокий сон до утра.

Он просидел несколько часов в холодной библиотеке, не пытаясь раздуть огонь из потухших угольев. Только на рассвете он вернулся в теплую спальню, где, так и не раздевшись, растянулся на кровати и снова заснул.

— А вор?

— Вор, Ваше Величество?

Аттолия барабанила пальцами по подлокотнику кресла. Она вышла в маленькой приемной, чтобы поговорить с человеком, собиравшим для нее сведения из разных источников. Официально он именовался Секретарем архивов.