Меган Уолен Тернер – Царица Атталеи (страница 49)

— Тебе она поверит, — сказал он после раздумья.

— Нет, — сказала Эддис.

— Поверит.

— Евгенидис, — запротестовала царица.

— Она поверит, — настаивал Евгенидис. — Ты скажешь, что мы сможем заключить договор со свадьбой или без нее. У тебя нет причин лгать ей. Она тебе поверит.

— Евгенидис, я царица Эддиса, а не сваха.

Да уж, если бы она была свахой, он бы давно был женат на Агапе. Вор только откинулся на перила каменной балюстрады за спиной и скрестил руки на груди. Он ждал, пока Эддис не подняла ладони.

— Сдаюсь, — сказала она. — Я попрошу о частной беседе. Я скажу, что мы можем заключить договор без свадьбы, и посмотрим, что она ответит.

— Решили переиграть заново? — спросила Аттолия Эддис в уединении своих покоев, где обе дамы впервые после Реи встретились без свидетелей. — Сначала я вынуждена принять его, теперь вы пытаетесь забрать его обратно?

— А вы будете удерживать его мне назло? — спросила Эддис.

Аттолия поняла, что горная царица хорошо осведомлена о ее ревности.

— Разве он не самая ценная ваша собственность? — подколола Аттолия.

— Он не собственность, — возразила Эддис, ее голос звучал глухо.

— Но вы хотите придержать его для себя? — предположила Аттолия. — Не так ли?

— Сделать его царем Эддиса? Вы неверно оцениваете нашу дружбу, — ответила Эддис.

Глава 21

Евгенидис как лунатик брел по коридору, почти ничего не видя и пытаясь вспомнить звуки дворца, по которым он когда-то ориентировался при передвижении в лабиринте воздуховодов. Вспомнив, он пошел быстрее по длинному коридору к кухне, через нее, не говоря никому ни слова, к курятнику в одном из нижних дворов дворца. Здесь же держали свиней и коз. Он потребовал у озадаченного конюха козленка и понес его, брыкающегося, обратно во дворец.

Во дворце пустовало много комнат. Евгенидис знал одну, первоначально строившуюся как солярий. После надстройки стены солнечный свет уже не проникал в ее окна, сделав комнату слишком холодной и темной для использования. С учетом отсутствия тамбура между комнатой и коридором и наличия ряда колонн, делящих ее на две части, комната мало подходила и для других целей. Эти качества превратили ее в отличный тайник при его прошлых визитах. И главное: здесь стоял большой каменный стол, годный заменить алтарь. Жертву богам можно было принести в любом месте, и хотя далеко не все просители получали ответы от богов, Евгенидис ни минуты не сомневался, что ему ответ будет дан.

Переложив малыша в правую руку, Евгенидис выдернул свечу из настенного подсвечника. Поднимаясь по лестнице, он прошел мимо нескольких человек. Никто из них не заговорил с ним. Люди отходили в сторону и спокойно смотрели ему вслед. Он начал подниматься быстрее и почти бегом направился в пустую комнату. Дверь закрылась за ним с громким стуком.

Стол стоял справа от двери, прямо у стены. Прямо напротив него в стене было прорезано трехстворчатое окно, каждая из створок делилась на множество застекленных сегментов. Первым делом он взглянул в сторону акрополя, возвышавшегося за городом. Но сейчас вместо него можно было увидеть только глухую стену на противоположной стороне внутреннего двора. Солнце стояло уже высоко, его лучи ромбами лежали на подоконнике и золотили танцующие в воздухе пылинки.

Козленок заблеял, когда он крепче сжал его под мышкой, пытаясь зажечь спичку одной рукой. Впрочем, серебряный коробок открывался легко. Свеча загорелась, и Евгенидис наклонил ее, капая расплавленный воск на столешницу и одновременно скандируя воззвание к Великой богине, сознательно выбрав тот самый гимн, который он снова и снова пел в тюремной камере. Когда на столе скопилась достаточная лужица горячего воска, он опустил в нее свечу и держал, пока она не утвердилась прочно. Затем он опустил козленка на столешницу. Тот вскочил и собрался бежать, но Евгенидис придержал его правой рукой и быстро достал нож. Он ловким движением перерезал жертве горло и, так как под рукой не было миски для сбора жертвенной крови, он повернул лезвие и вонзил его в маленькое тельце чуть ниже грудины. Затем он упал на колени, уперся лбом в край стола, положил локти на столешницу и приготовился ждать.

Кровь остыла и подсохла. Он продолжал ждать, неподвижный, холодный, оцепеневший.

— Дверь не открывается, Ваше Величество, — сказал один из слуг.

На двери не было замка, но Аттолия не удивилась тому, что комната закрыта изнутри. Скорее, она этого ожидала.

— Оставьте его, — сказала она. — Он говорит со своими богами.

Слуги поклонились и разошлись, тихо переговариваясь между собой, но Аттолия знала, что сегодня же слухи о безумии Евгенидиса просочатся из дворца в город, как вода сквозь решето. Аттолийцы мало веры вкладывали в свою религию. Они покорно участвовали в храмовых церемониях и виртуозно использовали имена богов для проклятий, пожалуй, вот и все.

Евгенидис стоял на коленях перед жертвенником, пока не исчез дневной свет за окном, его тело начало болеть, разум закостенел. Единственной светлой точкой в комнате оставалось неподвижное пламя свечи. Легкая рука коснулась его плеча. Он посмотрел вверх и увидел стоящую рядом Мойру.

— Чем я прогневил богов, что они предали меня? — спросил он.

Мойра покачала головой.

— Гефестия не отправила послания.

— А бог воров? Разве я не просил у него защиты? Моих даров на его алтаре недостаточно, раз я потерял его благосклонность?

— Я ничего не могу сказать, Евгенидис.

— Тогда я буду ждать здесь. — он снова положил голову на край стола.

— Евгенидис, — сказала Мойра. — Ты не можешь требовать ответа от Великой Богини. Боги не несут ответственности за смертных.

— Нет, могу, — ответил Евгенидис, не поднимая головы. — Я могу требовать. Будут мои требования выполнены или нет, но требовать я могу. Я могу действовать по собственному выбору, а не по указке богов.

— Евгенидис, — предупредила Мойра.

— Ты предала меня, — сказал Евгенидис. — Предала меня Аттолии. Вы, боги Эддиса, предали меня Аттолии и Мидии. — его пальцы на мгновение веером раскрылись в луже липкой крови, прежде чем снова сжаться в кулак. Вы предали меня, и я могу требовать ответа: за что?

— Евгенидис, нет, — предупредила Мойра в третий раз.

— Да! — закричал Евгенидис, окна солярия лопнули, и воздух наполнился звоном разбитого стекла.

— Боги редко отвечают человеку, это великий знак, — спокойно сказала царица Аттолия взволнованному дворецкому, который сообщил ей что все стекла во дворце вылетели из окон.

Когда каждое стекло взорвалось на сотни осколков, которые на мгновение замерли в воздухе и с тихим звоном посыпались вниз, Евгенидис бросился на пол и закрыл голову руками. Осколки падали ему на спину. Он лежал и слушал, как стекла разлетаются по полу, бьются друг о друга, порождая подобие тихой музыки. Ветер стих, звон замер, но давление в комнате нарастало. Он чувствовал боль в ушах, ужас сковал его тело. Это не был испуг, который ему случалось испытывать в прошлом, но слепая паника, как у пойманного в ловушку животного или человека, теряющего твердую почву под ногами во время землетрясения. Ему и прежде доводилось переживать землетрясения дома в горах. Евгенидис сделал глубокий вдох.

— Вы предали меня, — закричал он, руки приглушали его голос. Он вспомнил мидянина, неожиданно появившегося на склоне горы. — Дважды, — вопил он. — Вы меня предали. Почему вы встали на сторону мидянина? Разве я не молился вам? Разве не приносил жертвы на ваши алтари всю свою жизнь?

— И верил в нас всю свою жизнь? — спросил голос, показавшийся просто шумом крови в ушах.

Евгенидис содрогнулся от его спокойствия. Нет, он не верил. Большинство жертв было принесено для проформы, ради бессмысленного ритуала.

— Чем я обидел богов? — спросил он в отчаянии. — Если я оскорбил вас, — он кричал, почти не слыша своих слов, — то почему я не разбился? Это проклятие воров и их право — умереть, разбившись о землю, разве нет?

Он прижал руки к груди, пряча искалеченную под здоровой, не в силах говорить дальше.

— Кто ты такой, чтобы говорить о своих правах богам? — спросил голос, все еще бесстрастный.

В комнате стало совсем темно, эта тьма прижала Евгенидиса к полу так, что он почти не мог дышать и не чувствовал ничего, кроме неосязаемой тяжести. Он был ничем, просто пылинкой среди мириад других пылинок и, сложенные вместе, они были… ничем, кроме пыли. Одни отделялись от других и взлетали вверх под взглядом богов, но по-прежнему оставались пылинками. Он с хрипом втянул в себя воздух и прошептал:

— Разве я оскорбил богов?

— Нет, — сказал голос.

— Тогда почему? — зарыдал он, крепче сжимая обрубок руки, хотя волдыри под манжетой пронзали руку острыми, как нож, вспышками боли. — Почему?

В темноте под закрытыми веками Евгенидис увидел мерцание красного огня. Потом он исчез, сменившись видением черного силуэта Священной горы на фоне звездного неба. Над ней курился сизый дымок, различимый даже в темноте. Внезапно вершина горы взорвалась, огонь вернулся, вытянувшись в ослепительный столб с огромным облаком пепла на вершине, накрывающим своей тенью гору и долины Эддиса. Евгенидис видел, как кипящий камень выплеснулся на склон горы, превращая все на своем пути в дымящиеся развалины. Он видел дома, вспыхивающие один за другим, бегущих людей, женщину с маленьким ребенком, внезапно охваченных пламенем. Земля снова содрогнулась под ногами. Красная стена расплавленного камня обрушилась на него, но он не мог даже пошевелиться. Его кожа нагрелась, потом стала горячей, потом он почувствовал себя сухим, как лоскут бумаги, готовым вспыхнуть от единой искры. Он чувствовал запах опаленных волос, но по-прежнему не мог пошевелиться. Он зажмурил глаза, но они уже были закрыты, а зрение оставалось ясным. Евгенидис откинулся назад и почувствовал, как впивается в кожу битое стекло. Он лежал на полу в комнате дворца, погибая от нестерпимого жара. Языки лавы подползали все ближе. Он кричал снова и снова, не в силах побороть ужас.