Меган Тернер – Вор (страница 38)

В ответ я не смог придумать ничего похожего на свои обычные колкие ремарки. Наверное, стал осмотрительнее. На самом деле мне просто было на них начхать, и теперь я понимаю, что это, по большому счету, одно и то же. Я ушел и лег спать.

Ночью лихорадка усилилась, и на ближайшую неделю-две моими единственными собеседниками стали лекарь и его помощники.

Помнится, однажды ночью пришла королева, предложила мне Дар Гамиатеса, но я сказал, что лучше умру. Я был сыт по горло этим Даром Гамиатеса и его мифической способностью дарить бессмертие. Очутиться взаперти по эту сторону жизни, когда приходит время двигаться дальше, – это, как я успел понять, совсем не радостно, а страшно и очень, очень болезненно. Она кивнула, не сказав ни слова, словно и сама пришла к такой же мысли. А может, все это мне приснилось.

Наконец мне стало лучше, но придворный лекарь все равно не разрешал мне подняться с постели. На церемонию я ходил, преодолев его жесточайшее сопротивление, поэтому он считал себя уязвленным и держался очень властно. Предупредил, что, едва моя нога коснется пола, он ее отпилит. Я возразил, что последователи Асклепия дают клятву никому не причинять вреда. Он сказал, что для меня сделает исключение.

В конце концов между Саунисом и Эддисом прошли долгие переговоры, был заключен новый договор, казначейство Эддиса выплатило некую компенсацию, и волшебник с королевским наследником засобирались домой. В последний день они на цыпочках пробрались мимо лекаря и зашли попрощаться.

При виде их я сел в постели.

– Волшебник! – кивком приветствовал я его. – Ваше высочество! – кивнул и Софосу. Он зарделся.

– Тебя назвали Эвгенидесом, потому что твоя мать была королевской воровкой?

– Отчасти. Ближе к истине будет сказать, что имя Эвгенидес передается в семье из поколения в поколение и меня назвали в честь деда. Но мама никогда не была королевской воровкой. Она умерла задолго до деда, и я унаследовал титул напрямую от него.

– Но твою маму называли королевской воровкой, – озадаченно спросил Софос. – Я сам слышал.

Я улыбнулся:

– Она была фавориткой при дворе, ее называли королевой воровок, а не королевской воровкой. Говорили, что она легко и просто похищает людские сердца. При этом она украла немало драгоценных камней. Их она оставляла себе или посвящала богам. Ей нравилось забирать вещи, которыми люди сильнее всего гордились. Так что если ты хвастался новыми изумрудами, то рисковал вскоре увидеть их на алтаре Эвгенидеса. А отбирать у богов то, что им принесено, нельзя. Поэтому ее старались не обижать. – А заодно приучились не обижать и меня.

Софос заговорил было:

– Правда ли, что твоя мать… – И прикусил язык.

– Выпала из окна, когда мне было десять лет? Да, но не на вилле барона Эруктеса. Она танцевала на крыше дворца и поскользнулась.

Софос на мгновение притих, подыскивая более безопасную тему для разговора. И наконец выпалил:

– Как ты думаешь, когда ты женишься?

– Очевидно, когда найду на ком жениться, – озадаченно ответил я.

– Ну, ты же понимаешь… – Он опять засмущался.

Я в недоумении уставился на него. Он покраснел до ушей. Я перевел взгляд на волшебника – понимает ли он, на что намекает Софос? Он не понимал. Наконец я спросил:

– Софос, ты о чем?

– Разве ты не женишься на королеве? Ты ведь у нее в любимчиках, и к тому же ты возвел ее на престол.

– Софос, она ко мне очень хорошо относится, но лишь потому, что остальная ее родня – круглые идиоты. Я тоже очень хорошо отношусь к ней по той же самой причине, но вряд ли у меня хватит наглости сначала возвести ее на престол, а потом требовать, чтобы она в знак благодарности вышла за меня замуж. Властелинам не положено сочетаться браком с ворами. Такая возможность предоставляется довольно редко, и к тому же… – я неуверенно перевел взгляд на волшебника, – королевским особам всегда приходится учитывать политические выгоды. – Возможно, Эддис захочет заключить взаимовыгодный союз с Саунисом, хотя наша королева выйдет замуж за тамошнего короля только через мой труп.

– Ген… – Софос хотел задать еще один вопрос, но я его перебил:

– Я больше не Ген. Отныне и навсегда – только Эвгенидес. И пусть больше никто не смеет называть меня Геном.

Волшебник рассмеялся.

– Вам не довелось посидеть в королевской тюрьме, – покачал головой я. – И не приходилось для пользы дела напиваться в сомнительных кабачках города Сауниса. Никакими словами не передать, до чего же мне надоело дешевое вино и собственное грязное тело. До чего надоело разговаривать, едва шевеля губами, и жевать с раскрытым ртом. Ловить вшей в волосах и жить среди людей, считающих, что Архимед – это жонглер из прошлогоднего бродячего цирка, который умел удерживать на носу сразу четыре маслины.

Волшебник окинул взглядом книги, сложенные грудами по всему кабинету.

– Помню я того Архимеда, – сказал он с совершенно серьезным видом. – По-моему, маслин было пять.

– Да хоть двенадцать, – отрезал я.

Волшебник провел рукой по аккуратному переплету второго тома сочинений Архимеда. Он лежал на самом верху стопки рядом с ним.

– Почитал бы ты кого-нибудь из современных писателей, – посоветовал он. – Эддис слишком долго был отрезан от внешнего мира. Пришлю тебе книги со следующей дипломатической почтой.

Я поблагодарил его. Мы оба подумали об угрозе, исходившей от Медии.

– На ком теперь женится Саунис? – спросил я.

– Не знаю, – пожал плечами волшебник.

– Можете попытать счастья в Аттолии, – предложил я.

Он тяжело вздохнул и ушел, забрав с собой Софоса.

После этого я был предоставлен сам себе, нежился в роскошных хлопковых простынях и набирался сил. Уговорил недовольного лекаря принести из библиотеки несколько книг – хотел разобраться, к какой эпохе относятся колонны у входа в лабиринт. Они не походили ни на что запечатленное на рисунках, и я пришел к выводу, что история Дара Гамиатеса началась за сотни поколений до прихода захватчиков. Каждое поколение прячет его в храме, скрытом под водами Арактуса, а потом следующее поколение с разрешения богов забирает его оттуда.

Если хочешь уберечь что-либо от воров, спрячь это получше и выставь надежную стражу.

Отец заходил часто, но ненадолго. В один из визитов он рассказал, что Софос целыми днями бродил по дворцу, объясняя одному кузену за другим, что мое обещание никогда не брать в руки меч отправлено в почетную отставку. Несколько человек и впрямь заглядывали проведать меня, каждый раз утверждая, что я вырос очень похожим на отца, и не все они кривили душой. Может быть, когда-нибудь в будущем мои тетки и дядья закроют глаза на то, что я прочитал слишком много книг и не умею скакать верхом, мелодично петь или поддерживать вежливую беседу. Все эти достоинства должны цениться при дворе гораздо выше, чем ловкое владение мечом, но почему-то не ценятся.

Зашла королева. Сказала, что мое сходство с отцом сводится к тому, что мы, согнувшись пополам в страшных муках, будем утверждать, что нам ничуть не больно. Я попытался заверить ее, что плечо меня совсем не беспокоит, и заявил, что мне пора встать на ноги. Она лишь засмеялась и ушла.

Еще через неделю, когда я наконец встал с постели и отдыхал в кресле, королева опять зашла меня проведать и осталась не на минуту-две, как раньше, а надолго. Вечернее солнце опускалось за вершины Гефестийских гор и наполняло комнату мягким оранжевым сиянием.

– Софос посетил твою фамильную часовню в честь Эвгенидеса, – сообщила она. – Его впечатлили все принесенные богу сережки, особенно изумруды-кабошоны герцогини Алении. – Наверное, кто-то рассказал ему, как злилась герцогиня, когда я стянул эти изумруды буквально у нее из-под носа. Возможно, этим кем-то была королева.

Я признался, что чувствую себя довольно неловко, видя, как он восхищается моими пожертвованиями богу, в которого я и сам раньше не верил.

– Понимаю, – сказала она. Мы оба перевели взгляд на Дар, который она крутила в руках.

– Будешь и дальше носить его? – спросил я.

– Нет. Мне с ним очень тяжело, – ответила она.

– И что ты с ним сделаешь, если снимешь?

Храм разрушен. Вернуть камень туда не получится.

Она долго молчала.

– Отнесу его на вершину священной горы и брошу в пламя Гефестии.

– Уничтожишь? – поразился я.

– Да. Возьму с собой свидетелей из нашей страны, из Сауниса и из Аттолии, и, когда его не станет, престол Эддиса будет переходить по наследству точно так же, как в других странах. – Она подняла глаза на меня. – Мне так велела Мойра.

Я кивнул, вспомнив вестницу богов в длинном белом пеплосе.

– Это не должно продолжаться во веки веков, – тихо произнесла она. – Дар не принадлежит нашему миру.

– Лет через сто никто и не поверит, что он существовал, – сказал я.

– Но ты все равно будешь знаменит.

– Ну, не знаю, – ответил я. В последнее время слава стала значить для меня гораздо меньше.

– Будешь, будешь, – заверила она. – Потому что напишешь обо всем, что с тобой приключилось, и эта книга будет храниться в твоей библиотеке. Но сначала расскажешь все мне, – велела она. – То, о чем не знает волшебник.

И как же хорошо было рассказать ей обо всем. И о тюрьме, и о храме, и о том, как я относился к волшебнику в начале и как стал относиться к нему под конец. И как это нелегко – понимать, что боги обратили на тебя внимание, избрали своим инструментом, призванным изменить облик всего мира. Конечно, я немного прихвастнул – это тоже было очень приятно.