Меган Тернер – Царь Аттолии (ЛП) (страница 49)

Эддис покачала головой.

— Евгенидис никогда не приносил мне клятвы верности. Воры Эддиса не приносят клятвы правителям.

Она ответила улыбкой на ошеломленный взгляд халдея.

— Что поделаешь, Воры Эддиса всегда были неудобными подданными. Всегда существует небольшой риск, что при серьезном конфликте Вор может ликвидировать государя на свой страх и риск. Конечно, есть некоторые ограничения. Всегда существует только один Вор. Им запрещается иметь в собственности любое имущество. Их подготовка неизбежно порождает изоляцию, что делает их независимыми, но так же и удерживает от создания альянсов, способных стать угрозой для трона. Эта должность вовсе не такая глупая причуда, как вы думаете.

— Почему вы решили, что я могу так думать? — спросил халдей, глубоко уязвленный возможным сомнением в его логических способностях.

Эддис рассмеялась.

— Потому что никто никогда не говорит о Воре. Разве вы не заметили?

Халдей кивнул. Он уже столкнулся с суеверным нежеланием обсуждать последнего Вора Эддиса, равно, как и всех его предшественников. Это нежелание почти превратилось в табу. Получив доступ к царской библиотеке, он попытался составить полную историю Эддиса и был сильно озадачен, не обнаружив в документах ни одного упоминания о Ворах.

— До меня дошел слух, как Евгенидис поссорился с капитаном вашей гвардии, — сказал он.

— И как же он до вас дошел? — насмешливо спросила Эддис.

— Я напоил одного из ваших телохранителей, — признался халдей. — Но это правда? Вор Эддиса действительно имеет полную свободу делать все, что ему заблагорассудится?

— И нести за это ответственность, — заметила царица.

— Даже без клятвы, — спросил халдей, — можете ли вы верить, что Евгенидис когда-нибудь не предаст вас или ваши интересы?

Эддис отвернулась.

— Если Софос не вернется… — сказала она.

— Мы до сих пор не знаем, что с ним, — прервал ее халдей.

Как и Эддис с Евгенидисом, он отказывался лелеять надежду на чудесное возвращение пропавшего наследника Суниса. Больше чем любой из них он мучился угрызениями совести, сидя в безопасности в Эддисе, хотя присутствие халдея в Сунисе мало что могло изменить в судьбе племянника царя. Царь Суниса запретил халдею продолжать обучение своего наследника. Он боялся влияния халдея и отослал Софоса из столицы в одну из провинциальных школ.

— Но если он пропал, если убит, а не увезен куда-то как заложник, — спросила царица Эддиса, — хотели бы вы видеть меня женой Суниса?

Она повернулась к халдею, а тот в свою очередь отвел глаза. Ответил он очень неохотно:

— Да, Ваше Величество.

Больше ничего говорить не требовалось. Они оба понимали, что если Евгенидис решит стать настоящим правителем Аттолии, ему предстоит принимать болезненные и трудные решения, основываясь на интересах своего народа, а не отдельных лиц, как бы он ни любил их.

Релиус был переведен из лазарета, но не в его собственную квартиру. В своих апартаментах он снова очутился бы среди своих секретных донесений, шифрованных посланий и шпионских архивов. Конечно, его комнаты были опечатаны. После изъятия его личных вещей, они полностью перейдут в ведение нового Секретаря архива. Эта новость не доставила ему боли. Было только удивление, какой далекой теперь казалась ему вся его прошлая жизнь. Сожаление могла доставить только одна мысль, что он сделал не так много, как хотел бы. Теперь его внимание полностью поглощали отрывочные воспоминания детства или стремительный полет ласточек за окном. Как правило, он лежал в постели безмятежный и спокойный, как новорожденный ребенок. Его дни казались ему плавным течением теплой реки.

Темные мысли сгущались над Релиусом в глухие ночные часы, когда он просыпался и лежал, прислушиваясь к таинственным звукам спящего дворца. В течение очень многих ночей царь был рядом с ним. Любезный, легкомысленный и остроумный, он давал возможность Релиусу отдохнуть от ночных кошмаров и самобичевания. Иногда он не говорил ни слова, утешая одним своим присутствием. Иногда он описывал дневные события, подвергая правила и обычаи аттолийского двора невероятно смешной критике, что, как подозревал Релиус, приносило больше облегчения царю, чем развлечения Релиусу. Иногда они говорили о театре и поэзии. Релиус был поражен широтой интересов царя. Евгенидис знал множество историй. В течение нескольких ночей они спорили и обсуждали интерпретацию некоторых великих событий, пока аргументы Релиуса не были исчерпаны.

Довода царя были приправлены непременными «халдей считает» и «халдей говорит». Пути халдея Суниса и Релиуса не раз пересекались, но никогда по академическим вопросам, и теперь Релиус был совершенно очарован этой внезапно открывшейся ему стороной личности старого противника. Он надеялся, что достаточно исцелившись и уехав из столицы, он мог бы написать халдею и завязать с ним переписку на тему Эвклида или Фалеса или этих новых идей с севера, о том, что якобы не Земля, а Солнце является центром вселенной. Он осторожно пытался представить новую жизнь, которая откроется перед ним после полного выздоровления.

Лампа на прикроватном столике была зажжена. Если царь собирался прийти этой ночью, то он должен был появиться в ближайшее время. Когда дверь после тихого стука приоткрылась, он повернул голову, но приветствие растаяло у него на губах, как мечты о Затерянном мире под натиском отрезвляющей реальности. Царь стоял в дверном проеме не один. Он держал за руку царицу и ввел ее в комнату. Она стояла у кровати Релиуса, ожидая, когда Евгенидис принесет стул, и все это время Релиус лежал в кровати, не шевелясь и не в силах отвести от нее взгляд, так же как она, казалось, не могла оторваться от его глаз.

Евгенидис по очереди посмотрел на их бледные лица.

— Вам все равно придется когда-нибудь поговорить друг с другом.

Он ласково коснулся пальцем подбородка жены и нежно поцеловал ее в щеку. Должно быть, на лице Релиуса отразилась такая тоска, что царь с улыбкой повернулся к нему.

— Ревнуешь, Релиус? — без признаков смущения или насмешки он взъерошил волосы Секретаря и поцеловал в щеку его тоже.

Конечно, это выглядело смешным, но когда царь ушел, Релиус сморгнул воду из глаз. Поцелуй был по-братски нежным, и царь, наклонившись к нему, не улыбался.

Пламя в лампе потрескивало неестественно громко. Наконец царица тихо сказала:

— Я подвела тебя, Релиус.

— Нет, — возразил Релиус.

Он приподнялся на локтях, не обращая внимания на тупую боль в боку, вызванную этим движением. Ему было жизненно необходимо, чтобы царица не брала на себя его вину.

— Это я подвел вас. Я виноват, — он неловко добавил: — Ваше Величество.

— Разве я больше не твоя царица? — с сожалением спросила она.

Потрясенный, он прошептал:

— Навсегда, — вдохнув в это слово всю свою душу.

— Я должна была знать, — сказала она. — Я должна была больше надеяться на будущее, и не цепляться за прошлое.

— У вас не было выбора, — напомнил ей Релиус.

— Вот почему я подумала, что это очередная необходимость принести жертву, как мы делали с тобой долгие годы. Я была неправа. Я доверяла тебе, Релиус, все эти годы, и я не должна была оставлять тебя.

Она наклонилась и поправила одеяло, разглаживая складки простеганной хлопкой ткани.

— Мы не можем простить себя, — сказал она.

Релиус знал, что он никогда не простил бы себя, он не заслуживал прощения, но помнил, что сказал ему Евгенидис о душевном одиночестве царицы. Он много раз вспоминал те слова во время одиноких ночных часов в лазарете.

— Но, может быть, мы сможем простить друг друга? — предложила царица.

Релиус кивнул, сжав губы. Если он будет знать, что может снять с царицы хоть частицу ее бремени, он примет прощение, хоть и не заслуживает его.

— Что ты теперь думаешь о царе? — спросила Аттолия. — Он все еще порывистый? Неопытный? Наивный? — Она повторила его слова, сказанные когда-то давно.

Ее голос, безмятежно спокойный, до боли знакомый, немного облегчил его волнение и стыд.

— Он молод, — хрипло сказал Релиус.

Теперь настала очередь Аттолии легким поднятием бровей выказать свое удивление.

Релиус покачал головой. Он поспешил уточнить:

— Я имел в виду, что лет через десять или двадцать…

Он не решился облечь свои мысли в слова, словно из суеверного страха спугнуть мечту. Аттолия поняла его.

— Золотой век?

Релиус кивнул.

— Но он не видит в этом своего будущего. Он не хочет быть царем.

— Это он так сказал?

Релиус покачал головой. Он не нуждался в словах.

— Мы говорили о поэзии, — сказал он, все еще нерешительно и робко, — и о новой комедии Аристофана о крестьянах. Он сказал, что вы выбрали для меня небольшую ферму, и предложил написать по этому поводу что-нибудь буколическое. — Релиус остался верен любви к точным формулировкам. — Он женился на вас не для того, чтобы стать царем. Он стал царем, чтобы жениться на вас.

— Он говорит, что не собирается умалять мою власть и добиваться господства над моей страной. Он намерен оставаться в тени.

— Не позволяйте ему, — сказал Релиус, а затем откинулся на подушку, пытаясь скрыть волнение.

Аттолия заметила его порыв.

— Разве я недостаточно долго была суверенным правителем, Релиус? — спросила она.

На ее лице не было улыбки, но она звучала в голосе царицы, и Релиус, который знал все ее интонации, вздохнул с облегчением.