Меган Тернер – Царь Аттолии (ЛП) (страница 14)

Костис слишком поздно сообразил, что он сказал и, главное, кому. Царь стоял перед ним с приоткрытым от удивления ртом. Поблизости находилось достаточно людей, чтобы расслышать лейтенантскую шутку. В отчаянии Костис поднял к глазам вторую руку и не понял, что услышанный им смех исходит от царя.

— Костис, ты набрался плохих привычек от моих слуг. И у тебя сегодня даже нет уважительной причины, вроде неразбавленного вина. Может быть, стоит списать это на головную боль?

— Простите, Ваше Величество. Я очень виноват.

— Вовсе нет, — сказал царь. — Не очень. — он отнял лед от лица Костиса, чтобы еще раз проверить синяк. — Но чего ради я должен беспокоиться об убийстве, когда меня защищает такой бравый лейтенант?

Он мягко похлопал Костиса по плечу и ушел.

Несмотря на плохое начало, Костис действительно получил удовольствие от этого дня. Телеус заставил его пролежать у себя в комнате почти до вечера, пока не стало ясно, что зрению ничего не угрожает. К этому времени Костис проголодался и с нетерпением ждал неторопливого ужина. Из-за тренировки с царем он не успел ни позавтракать, ни пообедать.

Костис надеялся перекусить в одиночестве, но столовая уже была заполнена гвардейцами и все приглашали его присоединиться к ним. Он перешагнул через скамейку и сел, смущенно оглядывая удивленные лица товарищей.

— Бумеранг прилетел обратно? — спросил кто-то.

Он попытался отшутиться.

— Я должен был дать ему шанс отыграться когда-нибудь.

В тишине они обдумали его слова, а потом добродушно посмеялись над его синяком.

В тот вечер царь с царицей, как это повелось со дня свадьбы, ужинали со своим двором. Орнон, посол Эддиса, с тяжелым сердцем пытался сосредоточиться на тонкостях дипломатического этикета. Он уже не чувствовал себя счастливым человеком. После ужина столы уберут, и начнутся танцы. Первыми будут танцевать Их Величества, затем царица займет место на троне на оставшуюся часть вечера, а царь будет вежливо перемещаться по комнате, время от времени возвращаясь посидеть рядом с ней. Орнон мог уверенно предсказать, что царь обязательно будет танцевать с ничего не значащими людьми: младшими дочерями бедных баронов, племянницами и незамужними женщинами старшего возраста. Он равнодушно пройдет мимо старших дочерей и представленных ему женщин из влиятельных семей, с которыми ему следовало бы формировать альянсы. Он допускал подобные ошибки не из невежества. Орнон давным-давно составил ему список партнерш для танцев, но царь заявил, что не может никого вспомнить. Орнон считал более вероятным, что царь достиг предела своих дипломатических возможностей и полностью отказался от политической борьбы.

Не ожидая ничего хорошего от остальной части вечера, Орнон вернулся к своей тарелке и спрашивал ее, почему его совсем не забавляют страдания Вора Эддиса? То, что он страдает, было неопровержимым фактом. Сначала молодой царь в привычной ему иронической манере ловко парировал тонкие и не очень тонкие оскорбления аттолийских придворных. Но аттолийцы признавали право на юмор только за собой и полностью игнорировали его шутки или же воспринимали его более резкие комментарии, как свидетельство варварского воспитания. Орнон прикусил свой язык раз и навсегда. Перед самим собой он готов был признать, что его вмешательство оказалось бы ошибкой. Мало того, что оно выглядело бы как подстрекательство к противостоянию, но так же убедило бы аттолийскую аристократию, что посол Эддиса испытывает мало уважения к царю, что только способствовало бы росту их презрения.

Аттолийцы ошибались. Орнон уважал волю Вора Эддиса не меньше, чем убедительную силу железного клинка. Он задавался вопросом, неужели аттолийцы не понимают, что идиот, которым они считают Евгенидиса, никогда не смог бы стать их царем? Возможно, потому что они никогда не испытывали силу взгляда Вора, от которого начинали шевелиться волосы на затылке. Аттолийцы видели перед собой только этого нового неуклюжего царя. Орнон и сам уже начал подумывать, что же случилось с Вором? После свадьбы в этом человеке не осталось ничего от прежнего Евгенидиса.

Может быть, в этом была доля и его вины. Ведь это он убеждал Евгенидиса держать свой нрав под контролем, а язык за зубами. Он знал, как неприятна Евгенидису его роль, и с нетерпением ждал, когда поток кипящего сарказма прорвется через дипломатические запреты.

Сейчас Орнон не готов был наблюдать, как Евгенидис глотает одно оскорбление за другим, словно бесхребетная тварь. Еще десятилетним мальчиком Вор Эддиса умел остановить зарвавшегося взрослого одним пронзительным взглядом. Куда делся этот взгляд? Орнон беспокоился, что звание Вора Эддиса было для Евгенидиса слишком важным аспектом самоуважения и основой силы характера. Возможно, лишившись своего образа жизни, он навсегда утратил эти качества. Если так, то это не предвещало ничего хорошего для Аттолии в первую очередь.

Аттолийцы считали, что им нужен слабый царь. Слабый и неопределенный в своих привязанностях. Но если царь не обладает властью в стране, все политические партии будут бороться, чтобы перехватить эту власть у него. Они готовы будут воевать, чтобы получить и сохранить эту власть за собой. Некоторые из этих столкновений станут открытыми, приняв форму бунтов и гражданских войн; но большая часть их будет тайной — с отравлениями и политическими убийствами. Царице придется с удвоенной энергией бороться за свой трон, спасая свою жизнь и будущее своей нации.

Орнон посмотрел на царицу. Возможно, она будет продолжать править единолично. Никто не предвидел за ней таких талантов, когда она только взошла на трон. И она все еще может удерживать власть в одиночку, но Орнон считал, что она уже исчерпала свои возможности. Она держала в узде своих беспокойных баронов и заставила склониться перед своей властью, но Мидийская Империя слишком хотела получить эту маленькую страну, а так же Эддис и Сунис. Аттолия не могла одновременно сдерживать баронов и бороться с Империей. Она уже один раз предотвратила государственный переворот, подготовленный мидийским послом. Этот позор подорвал репутацию Нахусереха, но следующая атака нового Императора и его брата, Нахусереха, на аттолийское побережье Срединного моря была всего лишь вопросом времени. Ни один дальновидный политик не сомневался, что Мидия в конечном итоге вернется.

Орнон покачал головой. Не все последствия политических действий можно предусмотреть. Этот план мог оказаться неудачным. Евгенидис больше не пытался отвечать на оскорбления придворных. Он позволял перебивать себя и только дразнил врагов своей видимой беспомощностью. Все окружающие ненавидели его, Орнон знал это. Он ожидал, что получит удовольствие, наблюдая за Евгенидисом, с которым его связывали долгие и сложные отношения. Но он совсем не ожидал, что испытает беспомощность пловца, влекомого в лодке без весел к водопаду.

Он бросил взгляд на царя. Евгенидис за ужином был одет в тот же кафтан, что и накануне. Больше всего Орнона беспокоило, что он ударил телохранителя в лицо во время утренней тренировки на плацу. Аттолийцы предположили, что это был несчастный случай, но Орнон понимал суть происходящего. Что-то заставило Евгенидиса потерять самообладание, и это было самой страшной опасностью для слабого царя. Поступки слабого царя, потерявшего самообладание, были непредсказуемы и чреваты разрушительными последствиями. Конечно, в последнее время Евгенидис сильно возмужал, но в течение многих лет до этого он был отчаянным забиякой.

В общей беседе возникла пауза, и с бокового стола донесся тихий голос, обращающийся к царю.

— Ваше Величество, — невинно спросил кто-то, — правда ли, что ваши двоюродные братья когда-то пытались утопить вас в луже с водой?

Орнон крепко сжал ножку серебряного кубка и затаил дыхание.

— Верно ли, что они не соглашались отпустить вас, пока вы несколько не повторите оскорбления в адрес своей семьи?

Этот человек сидел на противоположном от Орнона конце зала, но его голос звучал совершенно ясно. Это был один из самых молодых придворных в модной одежде и с завитыми волосами. Один из многочисленных «дитесов», подумал Орнон. Дитес и его младший брат Сеанус порядком отравляли жизнь царя. Дитес не давал забыть о себе, даже когда не находился рядом. Учитывая, что оба брата Эрондитеса ненавидели друг друга, можно было бы ожидать, что царь поладит хоть с одним из них, но этого не произошло.

Евгенидис, гонявший свою еду по тарелке, наконец поднял глаза, и кубок Орнона с громким стуком опрокинулся на столешницу, расплескивая остатки вина.

Спешно поднимая чашу, Орнон уже проклинал себя за то, что посмел подумать о прошлом Евгенидисе, словно мог мыслью вызвать запертых в глубине сознания демонов Вора. В таком настроении Евгенидис вряд ли мог заметить предостерегающие взгляды, бросаемые ему с другого конца стола. Он даже не посмотрел в сторону Орнона. Можно было перебить всю посуду, но царь уже не отвел бы взгляда от своего обидчика.

Нарядный аттолиец, судя по всему военный, но не барон, посмотрел на царицу, чтобы убедиться в ее поддержке, но она смотрела в другую сторону. Царь слегка пожал плечами и медленно произнес:

— Я мог бы отправить тебя порасспросить их лично.