Меган О’Гиблин – Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире (страница 14)

Это виде́ние так явно перекликается с пророчествами Курцвейла, что становится не по себе. Однако Тейяр верил, что именно так и произойдет библейское воскресение. Христос направляет эволюцию в сторону всеобщего преображения, чтобы человек наконец смог достичь единения с Богом. Писание говорит нам, утверждал Тейяр, что Христос воплощает себя в человечестве «постепенно, на протяжении веков». У нас нет веских доводов в пользу того, что этот процесс следует понимать только как сверхъестественный, а не вытекающий естественным образом из биологической эволюции и технологического развития человека. «Почему, – спрашивал он, – мы должны относиться к этому свершению так, как будто оно имеет лишь метафорическое значение?»

Неслучайно, что Тейяр близко дружил с Джулианом Хаксли, которому удалось продвинуть его идеи в мейнстрим. Однако, в отличие от Тейяра, Хаксли был светским гуманистом и считал, что эти идеи необязательно должны опираться на религиозные представления. В лекции 1957 года Хаксли, по сути, предложил светское перепрочтение концепции Тейяра: «Нам нужно как-то называть эту новую философию. Быть может, вместо слова „гуманизм“ с его неудачными коннотациями полезным может оказаться слово „трансгуманизм“: человек, продолжая быть человеком, превосходит (или трансцендирует) себя через воплощение новых возможностей своей человеческой природы»[32]. Тейяра до сих пор редко упоминают в книгах по истории трансгуманизма, хотя центральные идеи этого движения были заложены именно в его работах. («Точка Омега», как отмечают многие критики, является очевидной предшественницей «Сингулярности» Курцвейла.) В этом замалчивании нет ничего удивительного. Большинство трансгуманистов – открытые атеисты, и они стараются поддерживать представление о том, что их философия коренится в современном рационализме, а не является тем, что она, собственно, собой представляет, – то есть порождением христианской эсхатологии.

Для меня открытие этой предыстории стало в некотором роде разоблачением трансгуманизма. Сходство трансгуманистической философии с христианскими пророчествами объяснялось общим происхождением. Мыслителей, обращавшихся к этим идеям, наверняка отчасти привлекала перекличка с религиозными нарративами, которые когда-то расцвечивали яркими красками наше прошлое. Впрочем, важнее было то, что я начала понимать, с каким завидным упорством прежние духовные потребности продолжали одолевать даже тех, кто, как утверждалось, полностью отверг заблуждения прошлого, – и насколько отчаянно мы стремимся доказать трансцендентную ценность человека, пусть даже и в рамках материализма.

Другой, более мрачный парадокс трансгуманизма часто остается незамеченным в тени его возвышенной риторики. Хотя трансгуманизм утверждает, что предлагает человечеству доступ к высшим сферам существования, по существу эта философия ставит нас на более низкую онтологическую ступень. Несмотря на все заимствования из христианства, трансгуманизм в итоге довольно пессимистичен относительно будущего, уготованного человечеству. Его не слишком радостная весть гласит, что нас неизбежно вытеснят машины и что единственный для нас способ пережить Сингулярность – это самим стать машинами, объектами, которые мы веками ставили ниже растений и животных. Пафосная платоновская риторика о духе, преодолевающем границы физического тела, отвлекает нас от того, что на самом деле будет представлять собой «оцифровка мозга». Как признают многие трансгуманисты, вполне возможно, что наши новые цифровые самости будут полностью лишены субъективного опыта – того самого феномена, который мы чаще всего ассоциируем с понятиями «дух» и «душа». Возможно, наши восстановленные из небытия образы будут вести себя так же, как и теперешние мы, – но внутри у них ничего не будет происходить. Критики трансгуманизма, отвергающие его как мистицизм или технологическую религию (технологический критик Абу Фарман назвал трансгуманизм «одной из космологий вновь заколдованного мира»), часто упускают из вида эту проблему. В конечном счете трансгуманизм сводится к очередной попытке доказать, что человек – это не более чем сумма вычислений, что душа иллюзорна, причем настолько, что в светлом технологическом будущем никто не будет по ней скучать. В этом слабое место всех попыток «вновь заколдовать мир»: даже самые мистические из них упираются в фундаментальную проблему нашего разочарованного века – в невозможность объяснить, что такое сознание.

В 2012 году Курцвейл стал директором по инженерным вопросам в компании Google. Многие восприняли это назначение как символическое объединение трансгуманистической философии с мощью гигантов технической промышленности – союз духа и тела, идеи и капитала. В Кремниевой долине трансгуманисты пользуются невероятным авторитетом. Они основали такие аналитические центры, как Университет Сингулярности, Институт этики и новых технологий и Всемирная трансгуманистическая ассоциация. К приверженцам этой философии относят себя Питер Тиль, Илон Маск и многие другие венчурные капиталисты, а фантастические технологии, о которых мечтали пионеры трансгуманизма, сегодня исследуются и разрабатываются в таких компаниях, как Google, Apple, Tesla и SpaceX. В 2019 году Маск запустил новый стартап под названием Neuralink – он занимается подключением человеческого мозга к компьютеру с помощью очень тонких волокон, которые имплантируют внутрь черепа. Маск утверждает, что эта технология в один прекрасный день позволит перенести разум в машину и таким образом подарит нам вечную жизнь. «Если ваше биологическое „я“ умрет, вы сможете загрузить его в новое устройство, – сказал он в одном из интервью. – В буквальном смысле».

Однако несмотря на шумиху, периодически возникающую вокруг этих футуристических технологий, деятельность таких компаний вращается в основном вокруг рутинных материй: социальных сетей, криптовалюты, разработки более быстрых и мощных мобильных устройств – и, конечно, головокружительного по объемам сбора информации о пользователях. На самом деле можно сказать, что главная задача трансгуманизма – не предсказывать будущее, подобно пророкам, а наставлять в вере, подобно миссионерам. В своей книге «Вы не гаджет» специалист по информационным технологиям Джарон Ланье утверждает, что как многие христиане, уповая на грядущее вознесение на небеса, смиряются с неприглядными реалиями жизни и закрывают глаза на войны, экологические бедствия и социальное неравенство, так и вера в пришествие Сингулярности оправдывает технологическую культуру, где информация ценится выше человека. Ланье пишет: «Если вы намерены отойти от старой религии с ее надеждой на то, что Господь дарует бессмертие в другой жизни, к новой, где вы мечтаете стать бессмертным, загрузившись в компьютер, то вам просто необходимо верить, что информация – реальная и живая сущность»[33]. Это почти религиозное преклонение перед информацией можно наглядно увидеть на примере быстро растущих социальных сетей, где каждый пользователь рассматривается как компендиум персональных данных. Оно прослеживается в том, насколько государственные школы помешаны на стандартизированных тестах, разработанных так, чтобы оценить, нравятся ли школьники алгоритму. О нем же говорит и популярность свободно редактируемых сайтов – таких как «Википедия», где индивидуальное авторство скрывается, чтобы придать содержанию трансцендентную ауру священного текста. В итоге трансгуманизм и другие техноутопические идеи ускорили приход того, что Ланье называет «антигуманистическим подходом в компьютерных технологиях»: это цифровой мир, где «биты представляются живыми, а человеческие существа – временными объектами».

В каком-то смысле мы уже живем в дуалистическом мире, обещанном Курцвейлом. В дополнение к нашим физическим телам где-то в эфирном пространстве существуют наши нематериальные вторые «я», состоящие из чистой информации: из данных о том, на какие ссылки мы чаще кликаем, о наших покупках и лайках. Пребывают они, однако, не в какой-то трансцендентной нирване, а, скорее, в теневых базах данных сторонних агрегаторов. Эти вторые «я» не имеют ни целеполагания, ни сознания; у них нет ни предпочтений, ни желаний, ни надежд, ни душевных порывов, и все же в чисто информационной сфере больших данных именно они, а не мы, обладают реальной ценностью.

Несколько лет назад я написала статью, в которой вспоминала о своей юношеской одержимости трансгуманизмом. Хотя формально это было личное эссе, для меня оно стало поводом систематизировать на бумаге обнаруженные параллели между христианством и трансгуманизмом и привлечь внимание к своим исследованиям об истоках трансгуманизма в христианской эсхатологии. Статья была опубликована в литературном журнале, а затем перепечатана в воскресном выпуске газеты The Guardian и стала доступна более широкой аудитории. Через пару недель после ее выхода я открыла электронную почту и обнаружила там сообщение от Рэя Курцвейла. Сначала я решила, что это розыгрыш. Но, начав читать, поняла, что письмо настоящее. Курцвейл писал, что прочитал мою статью и нашел ее «глубокой». Ему тоже казалось, что трансгуманистические и христианские метафоры «в сущности эквивалентны друг другу»: обе системы мысли придают ключевое значение сознанию. Природа сознания, а также вопрос о том, кто и что им обладает, – это фундаментальный философский вопрос, писал Курцвейл, но справиться с ним в одиночку наука не может. Вот почему нам нужны метафоры: