Меган О’Гиблин – Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире (страница 11)

Сторонники оцифровки мозга обычно считают, что ее можно осуществить двумя способами. Первый, называемый «копирование и перенос», предполагает картографирование всех нейронных связей биологического мозга, а затем перенос этой информации на компьютер. Поначалу такое сканирование может быть только «деструктивным», то есть человеку, проходящему процедуру, придется умереть, прежде чем его мозг будет воссоздан в компьютерной форме. Но предполагается, что в итоге будут разработаны методы неинвазивного сканирования с помощью мощных приборов вроде аппаратов МРТ (сами эти приборы тоже пока только предстоит изобрести), чтобы человек мог создать копию своего сознания еще при жизни. Второй метод – это постепенный процесс, когда части мозга или даже отдельные нейроны один за другим заменяются синтетическими имплантами, совсем как корабль Тесея, на котором, как говорится в мифе, меняли одну доску за другой, пока не получилось совершенно новое судно. Мы уже пользуемся устройствами, предназначенными для замены биологических органов, – например, слуховыми имплантами. В будущем, считают трансгуманисты, мы научимся помещать импланты прямо в мозг – они улучшат наше слуховое восприятие, процесс обработки изображений и память.

Согласно этим рассуждениям, сознание может существовать на самых разных носителях: наши новые тела могут быть суперкомпьютерами, роботами-суррогатами или человеческими клонами. Но кульминация мечты о переносе сознания – это абсолютная трансцендентность, выход за пределы материального: разум как чистая информация, чистый дух. «Нам не всегда нужны реальные тела», – пишет Курцвейл в «Эре духовных машин». Он фантазирует, что постчеловеческий субъект будет полностью свободным и нематериальным, сможет легко перемещаться из одной среды в другую. Сходным образом нейробиолог Майкл Грациано рисует картины будущего, где мы все будем существовать в облачном хранилище. Он утверждает, что это не так уж сильно отличается от нашего нынешнего существования. «Мы уже живем в мире, где почти все наши действия происходят в киберпространстве», – пишет он в своей книге «Переопределяя сознание» (2019). Идея трансцендентности в трансгуманизме основывается на представлении о том, что информация может освободиться от материальных ограничений физического мира: как отмечает критик Н. Кэтрин Хейлз, в рамках этой идеологии «бестелесная информация становится абсолютной платоновской формой».

Большинство трансгуманистов настаивают на том, что такая интерпретация личной идентичности полностью совместима с физикализмом. Но, читая об этих теориях, я заметила, что эта концепция отвечает нашим глубинным экзистенциальным потребностям. Если моя самость, мое «я», является паттерном, из этого следует, что в плоти моего тела таится некая искра, которая останется чистой и неизменной, пока мое тело будет стареть, – и, может быть, даже переживет смерть. Хотя эта концепция основывается на материальной реальности, она опровергает самые пессимистичные заключения материализма: что тело – это грубая механическая система, что сознания не существует, что человеческая личность конечна и смертна. Пока я все глубже вчитывалась в эти теории, меня все сильнее охватывало что-то, похожее на надежду. Притягательность трансгуманизма в том, что он обещает восстановить с помощью науки трансцендентные – и, по сути, религиозные – упования, которые наука же и уничтожила.

Учитывая, как мало мы знаем о сознании, перспектива оцифровки мозга вызывает множество вопросов. Один из самых распространенных касается того, что называют «преемственностью идентичности». Можем ли мы быть уверены в том, что, когда разум человека переносится в цифровую среду, сохраняется и его сознание – ощущение личного «я»? Философ Сьюзен Шнайдер считает, что это невозможно. Она признаёт, что на самом базовом уровне сознание можно описать в терминах вычислительных моделей, но утверждает, что в большинстве случаев аналогия «разум как программное-обеспечение» понимается слишком буквально (и паттернизм здесь не исключение). Сознание не может покинуть мозг и переместиться на другой носитель. Мы знаем, что обычные физические объекты – камни, столы, стулья – не могут находиться одновременно в двух местах. Возможно, технологиям оцифровки мозга удастся создать цифровую копию личности, которая выглядит и ведет себя неотличимо от оригинала. Но эта копия будет зомби, лишенным субъективного опыта. Максимум, на который может претендовать оцифровка мозга, – это функциональное сходство с оригиналом.

Курцвейл обращается к этой проблеме на одной из страниц «Эры духовных машин». Он предполагает, что новая цифровая личность не просто сможет вести себя как оригинал; она будет той же самой личностью – с теми же воспоминаниями и тем же самоощущением, что и у ее биологического близнеца. Естественно, ситуация становится запутанной, если оригинал по-прежнему жив. Два человека не могут иметь одно и то же самосознание. Курцвейл настаивает, что если паттернисты правы и сознание – это просто форма организации информации, то вторая личность будет иметь тот же самый субъективный опыт; то есть разум человека, прошедшего операцию оцифровки, будет находиться в двух местах одновременно. Разумеется, доказать это невозможно, поскольку мы вновь упираемся в фундаментальную проблему сознания: у нас нет способа доказать его наличие с точки зрения стороннего наблюдателя. В итоге Курцвейл приходит к выводу, что субъективная реальность новой личности будет зависеть только от того, насколько убедительным будет ее поведение. Новая личность, пишет он, станет утверждать, что у нее есть сознание: «А поскольку она окажется гораздо способнее прежней, нейронной, версии себя, то будет убедительна и эффективна. Мы поверим ей. Она рассердится, если мы этого не сделаем».

Трансгуманисты – не единственные, кто задавался подобными вопросами. Чем глубже я погружалась в мир трансгуманистической мысли, тем сильнее чувствовала что-то вроде дежавю. Изначально эта философия привлекла меня тем, что обещала нечто, чего мне очень не хватало: будущее. Но чем больше я узнавала об этих идеях, тем сильнее мне казалось, что вместо движения вперед я возвращаюсь назад, к давно знакомым вопросам, которые волновали меня в библейском колледже: как душа относится к телу? Воскреснут ли после Второго пришествия тела или только души? Сохраним ли мы воспоминания и свое «я» в вечной жизни?

«Всегда находятся люди, которые ухватятся за слово и вопрошают: как же это будет, что мертвые восстанут из могил? И в каком теле они явятся?» Так пишет Афраат, христианский богослов IV века. В этот период, между II и IV веками, и правда бурлили споры о воскресении – причем поводом для многих из них становились тонкие словесные нюансы. Не было вопроса, который показался бы отцам Церкви слишком мелочным: будем ли мы все в раю одного пола? Воскреснут ли эмбрионы, погибшие из-за абортов и выкидышей? Воскреснут ли сиамские близнецы в одном теле или в отдельных телах? Будут ли наши тела по воскресении нуждаться в пище и сне? Если даже разложившиеся и расчлененные тела при воскресении вновь соединятся, значит ли это, что мы воссоединимся с обрезками волос и ногтей, которые подстригали при жизни?

В отличие от своих соседей-эллинов, которые считали, что посмертная жизнь будет бестелесной – только душа пребудет в вечности, – большинство ранних христиан считали тело и душу неразделимыми. Когда Господь воскресит мертвых, умершие взойдут на небеса в своих человеческих телах, пусть и преображенных. В трактате о воскресении Тертуллиан из Карфагена пишет: «Если Бог не воскрешает людей невредимыми, значит, Он не воскрешает мертвых… Значит, плоть воскреснет, и воскреснет всякая, и та же самая». Как отмечает Кэролайн Уокер Байнем в своей книге «Воскресение тела в западном христианстве: 200–1336» (1995), такое представление о личности осложняло вопрос о воскресении. Апостол Павел писал, что мертвые воскреснут в «духовном теле», что само по себе кажется противоречием: тела – это материальные объекты, как они могут одновременно быть чем-то духовным? К этому добавлялась проблема идентичности: останусь ли я собой и после смерти? Аристотель, который верил, что идентичность заключается в уникальном устройстве тела, а не в его материальной основе, тем не менее настаивал, что умершего человека нельзя пересоздать заново или переселить в другое тело. Если труп разложился, что бы мы там ни воссоздавали – это будет уже совершенно новое существо.

Богословы проявляли чудеса изобретательности, пытаясь разобраться с этой проблемой, и описывали предполагаемую целостность идентичности в посмертии при помощи самых разнообразных метафор. Одни утверждали, что воскресшее тело встанет из земли, как колос всходит из зерна; форма и состав изменились, и все же некое изначальное единство сохранилось. Другие предлагали технологические метафоры, описывая статуи, которые были расплавлены и затем отлиты заново: новая статуя выглядела иначе, но составляющая ее материя осталась прежней. В ранние годы христианства богословов занимал, помимо прочего, «аргумент пищевой цепочки», как называет его Бэйнем: воскреснет ли тело, если оно было съедено и переварено животным? В периоды гонений это был особенно актуальный вопрос: соединилась ли плоть мученика с плотью животного? И если да, то как потом отделить одно от другого?