Меган Миранда – Девушка, которая ушла под лед (страница 35)

Второй приступ длился явно больше минуты. Молния куртки Троя впечаталась мне в плечо. Останется след. Две минуты. Трой еще сильнее сжал меня и попытался развернуть так, чтобы я не видела происходящего с Карсоном. Но я продолжала смотреть. Три минуты. И вдруг Карсон замер. Замер, весь вымазанный грязью, слякотью, мерзостью…

– Вот и все… – шепнул Трой.

Я вырвалась из его рук и бросилась к Карсону, рухнула рядом на колени. Он лежал неподвижно. Слишком неподвижно. С протяжным стоном я перевернула его на спину. Боже мой, куда, куда ставить руки? Я водила ладонями по груди, пытаясь вспомнить, на какое именно место грудной клетки нас учили давить на занятиях по медицине. Да какая разница! Поставив ладони куда-то в центр грудной клетки, я надавила. И еще раз надавила. Беззвучно отсчитывала надавливания.

– Дилани, остановись! Он мертв.

Я замотала головой, закрыла глаза и теперь считала вслух. Трой ошибся. От судорог не умирают.

– Дилани! Дилани! Сосредоточься. Ощути это. Ты уже все поняла!

Нет! Не поняла! Не ощутила! Потому что от судорог не умирают.

Я запрокинула голову Карсона на сорок пять градусов и приложила свои губы к его. Я с силой вдыхала воздух ему в рот, смотрела, как поднимается и опускается грудная клетка. Представляла, как кислород заполняет его легкие, как мои руки прокачивают его кровь к органам, поддерживая в нем жизнь.

– Дилани, идем со мной.

Я совсем не думала о его губах, о том, как еще недавно они – теплые, живые – касались моих. Теперь же они были неподвижные, холодные.

– Дилани, он умер.

Но от судорог не умирают. Я наполняла его легкие воздухом. Я качала его кровь вместо сердца. Зажмурившись, я поднимала голову к небу и молила о чуде. О простом чуде.

– Пожалуйста, ну пожалуйста! – кричала я сквозь слезы, но ничего не происходило.

Донесся вой сирен, сначала далеко, потом ближе.

– Идем! Нам пора. Я ухожу!

А я давила на грудную клетку. Я вдыхала в Карсона воздух. Зарычала машина – Трой уехал. Спасатели появились, когда я сделала ровно пятьдесят три вдоха. Они оттащили меня. Укладывая опустевшее тело Карсона на носилки и вставляя желтый пакет туда, где только что были мои губы, они выкрикивали вопросы:

– Что произошло? Кто он? Сколько времени прошло? Где родственники?

Но я смогла произнести только два слова:

– Карсон Левин.

А мысль была одна: как жестоко, расчетливо они пристраивают к его рту эту желтую бездушную подушку. Теперь в него вдувают холодный, стерильный кислород. Теперь у него прервалась связь с жизнью.

У меня спросили, хорошо ли я себя чувствую, чтобы доехать домой. Видимо, я ответила, что хорошо, хотя на самом деле это было не так. Но я в итоге осталась одна: машина на обочине, двигатель работает, обе дверцы распахнуты, пассажирское сиденье в рвоте. Я упала на колени и смотрела на пустоту, оставшуюся после Карсона. Смотрела на то место, где его тело само себе выкопало в снегу яму. Слушала, как затухает вой сирен. Представляла, как в машине реанимации борются за его жизнь медики. Потому что от судорог не умирают.

Только Карсон сказал не так. Он сказал: как правило, от судорог не умирают. Да, как правило, и после одиннадцати минут под водой не выживают. Как правило, я получаю только оценки «отлично». Я согнулась пополам от боли, не понимая, что именно во мне болит. Боль охватила меня целиком, лишила сил. А что чувствовал Карсон? Последнее биение жизни в его теле было моим. Последним живым существом в этом мире, которого касались его губы, была я.

Я царапала пальцами снег на том месте, где лежал Карсон, – спрессованный тяжестью его тела снег. А потом я распласталась рядом – на спине, как будто собиралась делать снежного ангела. Только я не двигала руками, чтобы получились крылья. Я просто лежала, а из глаз текли слезы и замерзали. На одежде таял снег, таял в волосах, в ушах. В голове, где раньше был зуд, теперь осталась только боль. Боль, которая должна была заглушить память. Боль. Холод. Сырость.

Боль распространялась, пока не достигла кончиков пальцев. Рядом загудела машина. Я не открывала глаза. Зачем мне смотреть на него? Но его фигура закрыла солнце, и на лицо сразу легла холодная тень. Тогда я посмотрела и увидела силуэт Троя, загородивший солнце.

Он нагнулся и протянул мне руку – я взяла ее. Он притянул меня к себе – и я не сопротивлялась. Трой говорил мне шепотом какие-то слова – я слушала его.

– Мне жаль, очень жаль твоего друга…

Шершавой подушечкой большого пальца он вытирал мне со щек слезы – я прижималась лицом к его ладони. Он отряхивал снег у меня со спины, с рук, с волос. Он не выпускал меня, пока я не перестала дрожать. А потом шепнул: «Идем», и я пошла с ним.

Я сделала за Троем несколько шагов. Он наступил на спрессованный снег, где лежал Карсон. Где был живой Карсон. Где умер Карсон. Где Трой смотрел, как Карсон умирает.

На границе отпечатка я застыла:

– Нет, я не пойду с тобой.

Трой обернулся, тяжело вздохнул:

– И как ты вернешься?

Он показал на мамину машину. Но на самом деле он имел в виду меня – дрожащую, не способную сесть за руль. Взяв из машины мою сумку, Трой заглушил двигатель и захлопнул двери. Чтобы дойти до его машины, я сделала круг – обошла два силуэта на снегу. Человек без крыльев. Человек без жизни. Мой последний долг смерти.

Скользнув на пассажирское сиденье, я поставила между нами с Троем сумку и прислонилась к дверце, подальше от него. Машина была старая, дверца еле держалась, и опираться на нее явно было опасно. Но меня это не волновало. Может, я выпаду, ударюсь головой об асфальт, меня умчит машина неотложной помощи, я проваляюсь в больнице без сознания несколько дней – ни живая ни мертвая, а когда приду в себя, никто не вспомнит, что я не сумела спасти Карсона. Врачи сделают мне МРТ, увидят, что повреждения мозга несовместимы с жизнью, накачают меня лекарствами, отправив в состояние небытия, где нейронные связи отказываются работать, а воспоминаний не существует. А у моей постели будет сидеть Деккер, держать меня за руку, иногда целовать в лоб, думая, что я сплю. И все станет не важно: отличница я, чудо или просто безжизненная оболочка.

Я смотрела в окно: деревья проносились мимо, не успевая обретать резкость. Все выглядело иначе. Как будто сместились привычные измерения. Как будто раньше я существовала в плоском двухмерном мире, а теперь к длине и ширине добавилась глубина. Предметы оказывались слишком близко – и тут же слишком далеко, из гигантских становились крошечными. Ничто не изменилось, но все вызывало полную потерю ориентации в пространстве.

Всю жизнь я прожила в этом городке: те же деревья, те же люди, тот же белый снежный покров. А я ведь прежде не замечала, что под снегом все мертво. Мы влетели в рытвину на дороге – и мир опрокинулся вправо. Завертелись деревья. Лицо Карсона. Его рот. Холодные губы со вкусом…

– Тормози!

Я распахнула пассажирскую дверь и вывалилась из машины: прямо на колени, прямо в глубокий снег. Чтобы унять тошноту, я глубоко дышала, но это не помогало. Тогда я попыталась встать, держась за машину. Подошел Трой, и жестом я показала ему не приближаться.

– Меня тошнит…

И тут же меня вывернуло. Я исторгла все содержимое желудка в канаву на краю безымянной дороги посреди пустоты, штат Мэн.

Трой прав. Это ад.

Я стояла, согнувшись, на трясущихся ногах, а Трой тер мне поясницу. Я повернула голову и посмотрела на него через свисающие волосы: взгляд Троя был обращен к лесу. По-прежнему не глядя мне в глаза, он взял меня за плечи, выпрямил, обхватил за запястья, большими пальцами надавил на вены. Тошнота отступила.

– У меня сестру всегда укачивало в машине, – пояснил он. Но я отдернула руки, хотя мне и стало легче. – Я не сумел помочь ей, но могу помочь тебе.

У меня вырвался смех. Зачем мне его помощь? Такая помощь мне не нужна. Трой резко развернулся и пошел к машине. До дома я просидела с закрытыми глазами. Не плакала. Хотя я умирала от желания зарыдать в голос. Но было нельзя. Нельзя при Трое. Нельзя снова открыться.

Поэтому я сдержала слезы. Я не проронила ни слезинки до того момента, как машина остановилась напротив моего дома, как в домашних тапках выбежала на улицу мама. Она уже все знала. Я стала реветь, не успев дойти до нее. Мама протянула ко мне руки, приняла меня в свои объятия. И все остальное утратило значение. Таблетки, обидные слова, недоверие.

Мы поднялись на крыльцо, Трой что-то говорил маме, но я ничего не слышала из-за громких всхлипов. Потом он ушел, а мама усадила меня на диван и обняла.

– Он умер, да? Совсем умер? По-настоящему?

Заплаканная мама смотрела в окно и укачивала меня в своих объятиях, словно ребенка.

– Тише, тише. Все хорошо.

– С Карсоном хорошо?

Она замерла, поймала мой взгляд.

– Нет, моя маленькая.

И снова стала укачивать меня.

– Мам, со мной что-то не так…

Она еще крепче прижала меня к себе, и я не сопротивлялась: мне хотелось ощутить мягкость и тепло, а я чувствовала только кости: торчащие ключицы, острое плечо, тонкие, слабые руки. Она исчезает. Смерть повсюду. И я медленно убиваю маму. С каждым разом забираю у нее все больше и больше жизни.

Вечером, когда мама принесла мне снотворное и антидепрессант, я охотно взяла таблетки из ее рук, даже не вставая с дивана.

Я проснулась и ощутила радость от момента пробуждения. Флисовый плед укрывал меня до самой шеи, я лежала в мягких подушках, мне было тепло и хорошо. Сквозь шторы проникали лучи утреннего солнца, с кухни доносился аромат свежих вафель. Мгновение счастья, которое тут же сменилось осознанием случившегося. Аромат вафель заставил почувствовать вину. От воспоминаний желудок сжался в комок.