Меган Марч – Порочная связь (страница 21)

Я не знаю, почему не сделал этого раньше. И мое нетерпение увидеть Холли до того, как она стала знаменитой, растет по экспоненте с каждым гудком.

– Ты не вовремя, – хрипло говорит Кэннон.

– Господи, Кэннон. Если ты кого-то трахаешь, не отвечай в этот момент на звонок.

– Мы играем в Дефкон 5[9]. Так что я решил, что ты звонишь по очень важному делу. Если нет, я вернусь к Рэчел, и мы обсудим все это завтра утром.

– Я впечатлен, что ты знаешь ее имя. И да, это важно, но ты можешь сначала закончить с Рэчел. Я хочу, чтобы ты приобрел дискету с записью конкурса «Мечты кантри», в котором Холли победила.

– И ты прервал меня ради этого?

– Это важно, – говорю я резко.

– Но я уже прислал тебе ссылку на этот конкурс по электронной почте. Поищи мое письмо, которое я прислал тебе в Новый год, после того как ты сказал мне ее имя. Я отправил тебе полный отчет и все остальное.

– Спасибо. Наслаждайся жизнью дальше, – говорю я и вешаю трубку.

Грир улыбается.

– Я же тебе говорила.

– Ты слушала мой разговор?

– Трудно было его не услышать.

Я качаю головой.

– Мне нужно идти домой. Хочу кое-что посмотреть в Интернете.

Я поднимаю стакан и проглатываю остатки виски.

– Вот здорово, оставляешь свою маленькую сестренку пить в одиночестве?

Официант только что вернулся с ее джином и тоником. Я достаю бумажник, швыряю сотенную купюру на столик, хватаю Грир за руку и поднимаю ее.

– Ты сегодня не будешь пить. Ты отправишься домой и хорошо выспишься, прежде чем вернуться завтра в офис.

– Я так не думаю, Крей. Я собираюсь снова сесть, расслабиться и насладиться своей выпивкой. А ты беги, посмотри на свою жену, какой она была перед тем, как стать ею. Увидимся утром. Я буду бегать по офису, а партнеры будут покрикивать на меня.

– По крайней мере, пообещай мне, что возьмешь такси, а не пойдешь домой пешком.

– Это всего шесть кварталов. Такси мне не нужно.

Я снова сажусь.

– В таком случае я подожду, пока ты прикончишь свою выпивку.

После того как я проводил сестру до двери ее дома, я направляюсь к себе в пентхаус. Войдя в дом, я тут же иду в кабинет и достаю ноутбук. Мне нужно лишь несколько минут, чтобы просмотреть почту и разыскать письмо, которое мне прислал Кэннон.

Я начинаю просмотр с прослушивания. Сказать, что я очарован, – значит, ничего не сказать.

Меня приводит в восторг пухленькое лицо Холли, которое с тех пор сильно похудело. И с каждым следующим эпизодом шоу она приобретает все больший лоск. Мне кажется, что я наблюдаю за рождением звезды, но что больше всего меня задевает? То, что им не нужно было ничего менять в ней, потому что она была совершенна с первого момента, когда ступила на сцену. Розовая плиссированная рубашка, джинсы, вытертые от долгого ношения, а не по прихоти дизайнера, и пара разношенных ковбойских сапог. И самая ослепительная улыбка из всех, что я видел на ее лице.

И я не успокоюсь, пока снова не увижу на ее лице эту улыбку.

Глава 15. Холли

Весь сегодняшний день – абсурдный и нереальный. Не такой нереальный, как тот день, когда я выступала в шоу Опры, но все равно нереальный. Если вы поищете в Интернете определение слова «нереальный», первая ссылка будет указывать на задушевный разговор между матерью и дочерью Викман.

Появление моей матери, загорелой, поправившейся и отдохнувшей после проведенного на курорте времени, было не тем, чего я ожидала… но, полагаю, я должна была этого ожидать. После того как она позвонила мне из тюрьмы, я поняла, что у нее в настоящий момент нет мужчины, хотя такая ситуация обычно долго не продолжалась.

И мой детектор дерьма моментально настораживается, когда она обнимает меня и говорит, что ей приятно видеть меня такой счастливой.

Неужели это и в самом деле моя мать?

Я так потрясена тем, что она хочет поговорить со мной и выяснить, как я поживаю, а не сколько денег я могу заграбастать, что я готова бросить трубку, когда Крей звонит мне. Но то, что она не упоминает о том, как в ее прошлый приезд сюда она ушла из дома с драгоценностями бабушки, напоминает мне, что она все еще моя мать, и я сразу же ощетиниваюсь.

Когда я кладу телефон на столик, она говорит:

– Ты могла бы поговорить с ним, знаешь ли. Ты, должно быть, отчаянно скучаешь по нему, учитывая, что его здесь нет, а вы все-таки еще молодожены.

– Э-э-э… я поговорю с ним позже.

– Если ты уверена. – Она оглядывает кухню. – Как насчет того, чтобы я приготовила сладкий чай и мы сели и поговорили? Я собираюсь вечером отправиться в кегельбан, чтобы встретиться с друзьями.

Ага. Это уже больше похоже на мою маму.

– Хорошо.

Я не помню, чтобы когда-либо отказывалась от сладкого чая, и не собираюсь начинать отказываться. Это единственная вещь, которую моя мама умеет готовить. А учитывая, что она только его и готовила для меня (забудьте о воздушном рисе, зажаренном сыре, желе и прочих блюдах, которые мамы готовят своим детям), полагаю, это неплохо, что она хорошо его готовит.

Она уверенно чувствует себя на кухне, все еще помня, где что находится… как она помнила, где находятся бабушкины драгоценности. Когда она достает любимый бабушкин лиловый чайник, я пытаюсь решить, как заговорить на эту тему. Но тут она сама заговаривает, и ее слова застают меня врасплох.

– Ты выглядишь счастливой, Холли. Это он делает тебя счастливой?

– Ч-что?

– Счастливой. Он делает тебя счастливой?

То, что мать волнует мое счастье, так шокирует меня, что правда вырывается у меня прежде, чем я успеваю обдумать свои слова. Или, может быть, виной всему наивная надежда, что ее на самом деле интересует мой ответ. Но, так или иначе, я отвечаю со всей искренностью:

– Да. Вначале все складывалось не очень хорошо, но, думаю, наконец мы нашли общий язык. То, что я сбежала от него и приехала сюда, было самым лучшим решением из всех, которые я, возможно, могла принять.

Крышка чайника со стуком падает на пол.

Мама смотрит на меня, упершись одной рукой в бок, а другую прижав к губам.

– Ты сбежала от этого мужчины? Пожалуйста, скажи, что это неправда.

Я моментально ощетиниваюсь и снова говорю, не успевая подумать:

– А что сделала бы ты, если бы первая жена твоего мужа загнала тебя в угол на приеме и сказала тебе, что ты счастливая третья жена, а не вторая, как ты считала? И вызвала бы у тебя паническую атаку, заставив тебя осознать, что тебе необходимо вырваться из этих бетонных джунглей, из этого вызывающего клаустрофобию кошмара, пока ты не лишилась рассудка?

Мама упирается в бок второй рукой.

– Он был женат три раза? Но в прессе никогда об этом не упоминалось. Никогда. И он не сказал тебе? Бог мой, Холли. Мне не нравится, что у него есть от тебя секреты. Так не должно быть в браке. Поверь мне, какими бы ни были неудачными мои замужества, уж это я знаю.

В ее словах звучит такая искренняя материнская забота, что это сбивает меня с толку. И я мысленно прокручиваю в голове ее слова.

– Постой, что ты сказала? Сколько раз ты была замужем? Я думала…

Мама смотрит в пол, словно это самое завораживающее зрелище из всех, которые она когда-либо видела. И я подозреваю, что ее щеки краснеют от смущения. Это что-то новое для меня.

Спустя несколько мгновений она поднимает глаза и, глядя на меня, говорит:

– Ну, скажем, не одна ты в нашей семье быстро выскочила замуж в Вегасе. Будем надеяться, что это будет твой единственный брак.

Что мама находит такого чертовски интересного на этом полу? Я сжимаю зубы.

– Ты не считала нужным рассказывать мне об этом? Серьезно? Сколько раз?

Она что-то бурчит, и я вскакиваю со стула и подхожу ближе к ней.

– Мама, сколько раз?

– Два раза в Вегасе, один раз в Рено и один раз в Падьюке.

– Ты была замужем четыре чертовых раза и никогда не говорила об этом своей единственной дочери?