Меган Куин – Покаяние. История Кейса Хейвуда (страница 47)
Раздосадованный оболочкой жизни, которая осталась от меня, я отстранился и прижался руками к двери, обрамляя ее лицо. Ее губы припухли, а глаза застеклененли от жара, пылающего между нами. Он выглядела настолько сексапильно, что пришлось задействовать в себе все, чтобы не взять ее у двери.
— Я должен идти, — произнес я нежно, опуская голову, чтобы она не заметила желания в моих глазах.
— Я не хочу, чтобы ты уходил.
— Не усложняй, Лайла.
— Как это я усложняю, когда ты тот, кто уходит?
— Ты не знаешь меня, Лайла. Дохрена дерьма тащится за мной, и я не позволю тебе связываться с этим, — я глубоко вдыхаю и встречаюсь с ней глазами. — Спасибо за один из лучших дней, каких у меня не было очень давно.
Сжимая ее подбородок, я оставил нежный поцелуй на ее губах, потом аккуратно отодвинул ее в сторону, чтобы выпустить себя из квартиры. Каждый шаг, которым я прокладывал расстояние между мной и Лайлой, отдавался болью, но я знал, что все делал правильно.
Лайла была такой женщиной, которая находилась рядом, которая могла уничтожить мужчину одним только взглядом, и если я впущу ее, если позволю пройти сквозь свои стены, я понимал, что она разрушит меня к чертям собачьим. Пускай я и живу в боли и сожалении, я не готов подвергнуть себя сокрушительному удару, который она нанесет по мне, если уйдет. Это тот вид боли, от которого я понимал, не смогу оправиться.
Глава 27.
Общественный центр затих. Свет был выключен, кроме единственного, который освещал скамейку в «Туманной комнате», и над единственной боксерской грушей. Все девочки ушли, и я остался один, чтобы закрыть все.
День тянулся, трепет от обучения боксу других людей был украден в ту минуту, как Мэделин присоединилась к тренировке.
Нет, так чертовски неправильно говорить. Я не должен обвинять невинную девочку в лишении чего — то меня. Она не сделала ничего плохого. Это только моя хренова вина поедала меня изнутри.
Я думал, что боль медленно угаснет, что ходить по этой земле будет легче через несколько лет, но увидев Мэделин, смотрящую в глаза Линды, — это хренов перебор.
Я расположился на скамейке, моя голова в моих руках, а локти отдыхают на ногах. Я был в растерянности, вероятно, в самой низкой точке своей жизни. Впервые за всю жизнь, я, правда, чувствовал себя на распутье. Когда я замахнулся последним ударом в Маршалла, у меня на самом деле не было вариантов, потому что Джетт так отчаянно пытался удержать меня рядом, но теперь у него есть Голди. Для меня нет настоящей причины больше торчать здесь.
У меня были обязательства в «Справедливости», оставаться здесь и помогать центру преуспевать, но чем я на самом деле мог помочь? Я пустой, безжизненный, я никому не помогу.
Пришло время перемен.
Тихий стук прозвенел в тихом помещении, напугав меня на секунду. Линда стояла в дверном проеме, цепляясь за свою сумочку. Глубоко вдохнув, я встал и спросил:
— Здравствуй, Линда. Мэделин забыла что — то?
— Нет, — сказала она, нервно оглядываясь. — Эм, у тебя есть минутка поговорить?
— Да, — произнес я с опаской. Нервное напряжение, исходившее от не затягивало меня петлей.
С близко прижатой сумочкой к своему телу, она подошла ко мне, заметно дрожа. Рука, удерживающая лямку, тряслась на ее плече, и она сканировала помещение, будто проверяла — не выпрыгнет ли кто — то из — за угла.
— Ты в порядке? — спросил я, чувствуя, как покалывание поползло по задней части моей шеи. Что такого важного в ее сумке, что она так вцепилась в нее?
— Это был ты, да?
Мой желудок опустился, пульс ускорился, и мне внезапно стало плохо.
— О чем ты говоришь? — спросил я, потея.
— Ты, тот мужчина из бара, мужчина, который убил моего мужа.
Я чувствовал, как моя кожа побелела, мое дыхание возрастало до бешенного ритма, а тело полностью онемело. Я физически не мог ответить.
— Ты не должен ни в чем признаваться. Я видела это по твоему лицу, — ее руки продолжали трястись, когда слеза стекла вниз по ее щеке. — Я знала, что это ты. По началу, я не знала этого. Я понятия не имела, кто убил моего мужа, но я заметила кого — то, напоминающего тебя, на похоронах, и у меня появилось предчувствие. А потом на день рождения Мэделин и Рождество, я заметила, как ты подкладывал подарки на наш порог для Мэделин. Ты думал, что был незаметным, но я знала, что это ты. В ту минуту, как я услышала о «Справедливости» и занятиях, которые ты предлагал, я поняла, то должна встретиться.
Тревожные звоночки звучали у меня в голове. Я отступил назад и врезался в скамейку. Линда выглядела плохо. Она выглядела так, будто болела, будто не могла поверить, что делала что — то выходящее из ее стихии.
— Линда…
— Нет, пожалуйста, молчи, — она подняла руку вверх. Она потянулась к своей сумочке, и я почувствовал, что шокирован. Я ждал этого момента, моего последнего вздоха, но я не хотел, чтобы моя жизнь заканчивалась. Я не хотел, чтобы это была моя последняя минута в этой жизни.
Как в замедленной съемке я наблюдал, как Линда вытащила что — то из своей сумки, и вздрогнул, когда она направила это на меня.
— Возьми их, — сказала она, пихая мне то, что было в ее руке.
Мое зрение размыло, пока я пытался понять, что она протягивала мне. Я посмотрел вниз и увидел стопку из плотной бумаги. При ближайшем рассмотрении, я заметил отметки цветными карандашами вдоль нее детским почерком.
— Возьми их, Кейс, — повторилась Линда.
Поддавшись ее просьбе, я схватил сложенные кусочки у нее, а потом сел на скамейку. Она села рядом со мной, все еще дрожа, но впустив свою сумочку. Расслабившись от того, что она здесь не для того, чтобы забрать мою жизнь, я начал разбирать бумаги.
Цвета, начиная от розового, синего и до зеленого, были разбросаны по плотной бумаге и каждая была адресована «Дорогому мистеру».
Это самодельные открытки Мэделин.
— Что это? — мое зрение начало размываться от слез, которые затуманивали мои глаза.
— Это благодарственные записки от Мэделин. Она написала их за каждый подарок, что ты сделал для нее. Она отдавала их мне, чтобы я отправила почтой человеку, который делал ей такие драгоценные подарки. Пришло время тебе их прочесть.
Я пережал переносицу, мои глаза жгло от сдерживаемых эмоций. Я открыл открытки и прочитал то, что внутри.
Там были сотни открыток, но последняя, которую я прочитал, позволила слезам, которые затуманили мое зрение, наконец — то пролиться. Я отложил открытки в сторону, чтобы не замочить их, положил голову на руки и позволил эмоциям завладеть мной.
Линда ласково положила руку на мою спину, нежно растирая ее, как любая мать. Я никогда не плакал по — настоящему, никогда не позволял себе переживать столько эмоций, но в данный момент, я не мог заблокировать их. Они поразили меня все разом.
Стыд, злость и сожаление отправили меня в водоворот уныния. Я не хотел этих открыток. Я не мог оправдать владение ими, не после того что забрал у Мэделин. Я мог бы подарить ей все в этом мире, кроме единственного, что она заслуживала: отца.
— Прости, Линда. Мне так чертовски жаль.
— За что ты извиняешься? — спросила она, все еще растирая мою спину.
Я посмотрел на нее, будто она выжила из ума. Я отстранился и провел тыльной стороной ладони по пропитанным слезами щекам.
— За что я извиняюсь? Ты только что сказала, что знаешь, что я убил твоего мужа, и вот я здесь, живу совершенно нормальной жизнью. Я должен гнить в чертовой тюрьме прямо сейчас. Почему ты не вызвала копов?
— Кейс, зачем мне вызывать полицию? Ты защитил нас.
Растерянный, я сел и спросил:
— О чем ты говоришь?
Линда снова полезла в свою сумку и вытащила тонкий, кожаный альбом. Она протянула его мне и кивнула, чтобы я открыл его. Заинтересованный, я открыл страницу и встретился с жуткими фотографиями Линды, избитой и израненной до такой степени, что была практически неузнаваема. Желчь поднялась в моем горле, когда я продолжил переворачивать страницы. Лист за листом, там были снимки Линды с синяками, ожогами и порезами.
— Зачем ты показываешь это мне? — спросил я.
— Он издевался над нами, Кейс. Он был вспыльчивым и мог прийти домой и сорваться на мне. В ночь его убийства, он впервые ударил Мэделин. Эти снимки тоже после той ночи. Он оставил меня почти мертвой на полу и ушел в бар. У меня ничего не было, ни семьи, ни друзей, чтобы поддержать меня, потому что они не могли понять, почему я оставалась с Маршаллом. Они знали, что он делал со мной. Но я оставалась с ним, потому что думала, что может, лишь только может, он изменится, но этого не происходило. Его удары стали жестче, порезы — глубже, а словесные оскорбления сильнее.
Моя чертова голова кружилась от осознания того, что Маршалл Дункан не такой уж идеальный отец, каким я нарисовал его у себя в голове. Человек, которого я создал, был полной противоположностью тому, кем он являлся.