Меган Клоусон – Как я влюбилась в королевского гвардейца (страница 5)

Люси, самая молодая и энергичная из вороних, сидит на зубцах крепостной стены и смотрит на меня. Ее гладкие черные перья отливают синевой в лунном свете, когда она встряхивает и потом приглаживает их своим длинным клювом. У меня за спиной глухо подвывает Кромвель – он глядит в окно моей спальни, и его пушистые бровки недовольно нахмурены от того, что приходится сидеть в стеклянной тюрьме, вместо того чтобы потрепать кое-кому перышки. Ему невдомек, что на самом деле я защищаю его. Люси, птичка размером с джек-рассела, сидящая как королева, проглотила бы мою пушистую закуску целиком, будь у нее шанс.

Она прыгает по стене, негромко щебеча, а потом легонько стучит клювом по рукаву моей пижамы. Я провожу пальцем по ее голове – знаю, что ей так нравится, – и она удовлетворенно щелкает клювом. А Кромвель по-прежнему упирается лапами в стекло и время от времени принимается его облизывать, ревниво требуя и себе немного внимания.

– Он такой же дурачок, как и его мамочка. – Я кивком показываю на мокрое от слюны окно. Люси по-прежнему смотрит на меня так, словно слушает и понимает. – Ну почему у меня не может быть хотя бы одного нормального дня, а? Кажется, сегодняшний побил вообще все рекорды.

Я потираю шишку на лбу и не могу решить, что заставляет меня поморщиться, – боль или воспоминание о неловкости. Я подношу чашку с чаем к губам, и мой легкий вздох сдувает пар от лица.

– Знаешь, иногда мне хочется тоже стать птицей. Я бы сразу улетала, как только кто-нибудь соберется подойти ко мне, и садилась бы на самую высокую стену, чтобы наблюдать издалека за творящимся хаосом. Хотя, зная меня, я была бы первой птицей с боязнью высоты; так что я бы просто засела в гнезде, пока меня не вышвырнул бы оттуда шторм.

Люси не сводит с меня черных перламутровых глаз и вопросительно наклоняет голову. Я вытягиваю один из стульев из-под маленького столика и сажусь рядом с ней.

– Ну слушай тогда, расскажу тебе, что случилось.

Глава 3

Третий звонок будильника все-таки выдергивает меня из очередной ночи, полной сновидений. Я заставляю себя вылезти из кровати; ни за что не доставлю Кевину удовольствия снова наказать меня за опоздание. Глядя в зеркало, я вижу, что шишка на лбу превратилась в чудесный черно-лиловый синяк, сползший на глаз, как если бы я попыталась, закрыв глаза, сделать себе черным фломастером татуировку, как у Майка Тайсона. Залезая в душ, я все еще думаю о событиях прошлого вечера. Сборы занимают почти час: укладка волос, глажка формы – а я все стараюсь забыть сердитые глаза незнакомца.

Заглядываю в гостиную, чтобы попрощаться с отцом. Он сидит откинувшись на спинку в своем кресле в углу, в руке – пустая тарелка, которой он вяло пытается поймать капли заварного крема, застрявшие, словно мухи, в паутине его бороды. Красные подтяжки обрамляют еще одну пеструю футболку; отец рассеянно машет мне в ответ, не в силах оторваться от повтора полицейской драмы восьмидесятых, и бормочет себе под нос, что у него были точно такие же ботинки и стрижка, как у детектива в фильме.

Ричи точен, как часы, – уже на улице, занимается своей клумбой.

– Доброе утро! – улыбаюсь я ему. Он так увлечен собиранием опавших с его роз лепестков, что вздрагивает, увидев меня. Хотя, честно говоря, тот факт, что я сегодня утром мало похожа на человека и не выбегаю, по своему обыкновению, как сумасшедшая из дверей, тоже может быть причиной его удивления. Он машет рукой и отвечает с тяжелым корнуэльским акцентом, из-за чего мне требуется секунда, чтобы перевести его слова. Я представляю, что в другой жизни он мог бы быть фермером, который каждый день проходит по полю между рядами своих колосьев и бормочет что-то на своем языке, понятном лишь земле и птицам.

У меня остается еще десять минут до начала смены, и я решаю пойти на работу живописной дорогой: ныряю за гаражи, не доходя до восточного бастиона, и поднимаюсь по ступеням тайной лестницы. Как у любой лестницы в Тауэре, у этой тоже имеется своя встроенная система защиты, стопроцентно успешная: ступеньки такие шаткие, что я не могу перешагнуть больше трех за раз, чтобы не воткнуться лицом в бетон. Проход широкий, но закрытый. Кирпичи здесь всегда влажные, и жутковатый звук капели синкопирует с эхом моих шагов. В углу горит оранжевый фонарь, который бросает причудливые тени на каждую поверхность, находящуюся поблизости.

В тот момент, когда я снова вижу свет в конце тоннеля, сердце у меня в груди сжимается от страха. Там, где кончается проход, на стенах сидят проволочные скульптуры зверей. Металлические пасти искривлены в первобытном крике, а варварские клыки поблескивают в утреннем свете. Именно поэтому я никогда не хожу здесь ночью: в лунном свете кажется, что тела зверей постоянно меняют форму. Звезды заполняют их проволочные глаза, и выглядит это очень угрожающе. Я все время представляю себе, как они оживают, словно в фильме «Ночь в музее», пускаются в фантастический, разрушительный набег на Тауэр и не берут пленных.

Когда-то Тауэр и в самом деле был домом для подобных созданий. Здесь был зверинец, наполненный экзотическими животными, привезенными в качестве даров монархам от монархов и посаженными на цепь. Слоны и львы, белые медведи и обезьяны, все как один пленники, оставленные уничтожать друг друга и всех, кто попадется им в лапы. Я бы их пожалела, если бы скульптуры, увековечившие их память, не заставляли меня – взрослого человека, у которого есть настоящая работа и который платит настоящие налоги, – бояться проволоки.

Миновав наконец парад бабуинов, я выхожу во двор и снова оказываюсь лицом к лицу с Белой башней. В утреннем свете она выглядит благородно. Каждый обветренный кирпичик сияет, словно бриллианты в королевской короне: прекрасные и уникальные по отдельности, но ослепляюще великолепные вместе. Юнион Джек величаво полощется на флагштоке, гордо паря над Лондоном. Несмотря на то что его давно уже окружили небоскребы, полные одинаковых светло-бежевых офисов, Тауэр не дает себя затмить. Пусть он не такой высокий и изощренный, как его соседи, но его красота – в исторической силе, и ее невозможно повторить. Оказавшись у ее подножия, понимаешь, что нет здания ни более внушительного, ни более величественного, чем Белая башня. Стоять в ее тени – значит чувствовать, будто тебя перенесли в другое время; просто смотреть на нее кажется привилегией, доступной лишь королям.

Одетые в черное с ног до головы, уборщики машут метлами и собирают мусор в бесконечной битве за то, чтобы сделать землю, на которой стоит Тауэр, достойной его красоты. Я каждому желаю доброго утра. По широким ответным улыбкам никогда не скажешь, что рабочий день у них начался еще до того, как звезды сошли с небосвода.

Один из уборщиков выключает пылесос для листьев, чтобы поговорить со мной.

– Видел, как ты вчера приложилась! Ты в порядке?

Я никогда его раньше не видела и, разумеется, не знаю его имени, но догадываюсь, что благодаря круглосуточному видеонаблюдению он знает обо мне больше, чем я сама. Это происходит постоянно, и потому мои мечты об одиночестве кажутся такими утешительными. Когда шагаешь по булыжным улицам и знаешь, что за тобой все время наблюдают, даже простой поход в магазин превращается в весьма нервное предприятие, особенно если быть такой неуклюжей, как я.

Стараясь сохранить лицо, я показываю на ушибленный лоб и смеюсь:

– Просто небольшой синяк; задета скорее моя гордость, а в остальном все в полном порядке, спасибо, – преувеличенно бодро улыбаюсь я, и он смеется в ответ. Я двигаюсь дальше, не желая продолжать разговор; конечно, с его стороны было очень мило спросить меня о самочувствии, но в результате он только заставил меня снова пережить всю неловкость ситуации.

Подходя к Королевской сокровищнице, я вижу, что гвардейцы уже на посту. Похожие друг на друга как две капли воды. Я с трудом замечаю в них проблески жизни: они стоят по стойке смирно, замерев, словно статуи, даже когда на них не глазеют туристы, следящие за каждым движением гвардейцев в надежде обнаружить живую реакцию на происходящее. Красные мундиры украшены золотыми пуговицами, так идеально отполированными, что в каждой отражается Тауэр. У каждого гвардейца есть ружье, его приклад упирается в ладонь так, чтобы отточенный штык на противоположном конце попадал в зону периферийного зрения. Судя по тому, как острия ловят свет и сияют, словно расплавленное серебро, могу сказать, что хозяева провели немало часов, склонившись над ними с куском ткани, пропитанной серебряной полиролью. Медвежьи шапки закрывают гвардейцам большую часть лица, и я уверена, что черный мех щекочет им уши. Похоже, это самая надоедливая бахрома в мире; я бы сразу провалила всю подготовку, пытаясь, как капризный ребенок, сдуть мех, который все время лезет в глаза.

Пять разных пехотных полков стоят здесь на посту: Колдстримский, Гренадерский, Шотландский, Валлийский и Ирландский. Они по очереди несут караул у королевских дворцов в Лондоне, охраняя здания и их ценное содержимое, и меняются каждые несколько дней. Иногда к ним присоединяются Королевские военно-воздушные и морские силы, а также Гуркхи [8]. Сине-серые мундиры воздушных сил, яркие белые фуражки – морских и кривые ножи кукри, которые носят Гуркхи, привносят приятное разнообразие.