Меган Клоусон – Как я влюбилась в королевского гвардейца (страница 10)
Я встаю, и Кромвель спрыгивает у меня с колен.
– В любом случае мне есть о чем подумать, кроме него. – Я подбираю историческую книгу, которая лежала открытой на столе в патио. На обложке красуется военный корабль с жуткой женщиной у штурвала. Ее вьющиеся от морской соли волосы выбиваются из-под кожаной треуголки. – Читать про женщин-пиратов намного интереснее, чем напоминать себе, что за три прошедших дня один гвардеец наблюдал, как я в очередной раз попадаю в идиотскую ситуацию, чаще, чем я покидала Тауэр на этой неделе.
Шестой раз за день имя Брэна высвечивается у меня в телефоне, сопровождаемое противной вибрацией (телефон дребезжит, как пневматическая дрель, у меня по столу). Я беру его только для того, чтобы закатить глаза и выключить. Вооружившись ручкой и стикерами, я запрыгиваю обратно в постель, занимая свое обычное для выходных дней положение.
Через несколько часов я дочитываю книгу и захлопываю ее. Из-за множества моих пометок в ней теперь добавилась как минимум тысяча слов и она стала вдвое толще. Руку у меня сводит судорогой, и я решаю наконец выйти из комнаты.
– Ты в порядке, детка? – Отец приветствует меня, пока я мнусь в дверях гостиной. – Принести тебе чего-нибудь? Хочешь, выпьем чаю? – Он собирается встать, но я кладу руку ему на плечо и останавливаю его.
– Все нормально, я сейчас чего-нибудь быстренько перекушу. – Он снова опускается на место и грустно мне улыбается.
– Хорошо, милая. Ты только смотри, кушай хорошо, ладно? – Я киваю и иду на кухню. Набрав полные руки разнообразных закусок, я спускаюсь на один пролет и сажусь в комнате, которую считаю маминой.
Вообще-то она никогда здесь не жила, но я знаю, что ей бы понравилось. Ей бы подошел замок – я уверена, что она в прошлой жизни была из королевской семьи. Неважно, сколько у нас было денег, неважно, что вся ее одежда была куплена на распродаже в благотворительном магазине, она всегда так гордо себя держала, так уверенно, что ни у кого не было сомнений в том, что она звезда.
Когда мама умерла, мы перенесли большинство ее вещей из старого дома и разложили их здесь. Стены увешаны ее фотографиями, всякие безделушки, которые она собирала в путешествиях, выстроились на полках. Я люблю пить чай в ее компании, ну, или хотя бы в компании того, что от нее осталось. Мы всегда ужинали всей семьей, пока она была еще с нами; иногда мы ждали до полуночи, когда отец придет с работы, чтобы поужинать с ним вместе. Мама давала мне что-нибудь пожевать в ожидании, но мы обе так хотели послушать, как прошел его день, что никогда не возражали. И сейчас мне кажется, что я пью чай с ней вместе, сидя в этой комнате, окруженная всеми ее вещами.
Подождав, пока затихнет мягкое гуденье телевизора наверху, я прохожу по лестнице мимо отца. Он повторит мой маршрут и проведет некоторое время в забитой вещами комнате, а потом закроет дверь до утра.
– Доброй ночи, дорогая.
– Доброй ночи, папа.
Я проспала. Опять. Я поставила себе будильник, но после череды звонков от моего бывшего, которые продолжались до поздней ночи, мне ничего не оставалось, кроме как снова выключить телефон.
Я спешу на работу – вдоль внутренней стены, потом через двор, – низко опустив голову и закрывшись волосами, когда прохожу мимо часовых. Я понятия не имею, тот же это гвардеец или нет, – насколько мне известно, полк сменился, и я прячусь от какого-то ничего не подозревающего валлийца, но не хочу рисковать.
Ввалившись в офис с десятиминутным опозданием, я все равно появляюсь раньше Кевина, так что он будет думать, что я на самом деле пришла на десять минут раньше. Ну, до тех пор, пока Саманта неизбежно меня не заложит.
Сев в кресло, я снова включаю телефон, готовясь мысленно к цунами дерьма от Брэна. Даже когда он не пытался проверить, сколько раз он сможет позвонить мне за одну минуту, он все равно был единственным, чье имя всплывало на экране моего телефона. В универе я была той самой невыносимой девушкой, чья жизнь вертелась вокруг ее парня. Все друзья Брэна стали моими друзьями, поскольку я жила, стараясь быть к нему как можно ближе. Вплоть до нашего разрыва я проводила практически все свое время с ним; никогда не строила планов с кем-то еще, чтобы быть свободной для него.
И не успела оглянуться, как оттолкнула всех своих друзей; когда универ закончился и мы перестали видеться – а это было единственное, что заставляло меня хотя бы здороваться, – все стало еще хуже. К тому моменту, как мы с Брэном стали жить вместе, я могла днями не разговаривать вообще ни с одной живой душой, если у Брэна были не связанные со мной планы. Я, видимо, считала, что если я изолирую себя, покажу ему, что он заменяет мне целый мир, что я люблю его больше всех на свете, то, может быть, в ответ и ему будет достаточно только меня.
Конечно, я ошибалась. И сейчас, когда его нет рядом, нет его друзей и его жизни, в моем телефоне пусто, как в пачке бисквитов, попавшей в руки к моему папе. Я наблюдаю за жизнью моих старых друзей по фотографиям в соцсетях и мечтаю, чтобы кто-нибудь вспомнил обо мне, надеюсь, что они как-то прочтут мои мысли и сделают то, на что у меня недостает мужества.
Даже не знаю, зачем я вообще снова включила телефон. Он сразу зазвонил, и, когда я дождалась окончания звонка, немедленно пришло сообщение.
Я убираю телефон в карман, не отвечая на сообщение, он снова звякает.
Собрав остатки воли в кулак – а собирать-то почти и нечего, – я швыряю телефон в ящик стола. Руки чешутся снова посмотреть на экран, ответить, но я занимаю себя тем, что смотрю в окно. Я провожу утро, игнорируя звук непрерывного жужжания и представляя себе, что я похищенная принцесса, запертая вдали от мира. Я воображаю, что прекрасный принц уже спешит мне на помощь, чтобы убить злого короля Кевина и его двуглавого дракона.
«Мэгги, Мэгги!» – скажет он хриплым после тяжелого боя голосом, дыша так, как герои дышат в кино, когда наконец находят героиню и так полны любовью, что только и могут, что держать ее в объятиях и повторять ее имя. Он отведет волосы с моего лица и приподнимет мой подбородок руками, испачканными в крови, и его сине-зеленые глаза скажут мне все, что он не в силах произнести. Он наклонится ко мне и прошепчет…
– Мэм! – От стука в стекло я вздрагиваю и выпадаю из мечты на самом интересном месте. Рука, которая только что приподнимала мой подбородок, соскальзывает с края стола, и я падаю лицом в клавиатуру.
– О черт. – С той стороны стекла стоит гвардеец; он все еще не опустил кулак, которым колотил по стеклу, застыв в шоке от моей непреднамеренной попытки вырубить себя.
– Вы в порядке?
Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я вижу в стекле отражение своих таких же. Я потираю лоб, синяк с прошлой ночи еще болит. Кивая, я неловко улыбаюсь, но выброс адреналина оттого, что я вижу его, притупляет боль.
Гвардеец стоит по стойке смирно, фуражку держит под мышкой; он в мундире, белый кожаный ремень туго стягивает талию. Он явно напряжен – об этом говорят и строевая стойка, и обеспокоенное лицо. Охряные кудри падают ему на лоб, и он убирает их назад, позволяя мне рассмотреть его глаза и маленькую родинку над левой бровью. И еще одну – у него на шее, прямо над воротником. И под губой. Мама всегда говорила, что такие родинки помечают место, куда тебя в прошлой жизни поцеловала твоя родственная душа, и что поэтому я вся в веснушках. «Тебя в прошлой жизни любили так же, как любят в этой», – говорила она, покрывая шутливыми поцелуями мое лицо.
– Да, в порядке. Прошу прощения, – отвечаю я, потирая лицо. Уверена, что вся щека у меня в отпечатках пластиковых клавиш. – В облаках витаю…
Он откашливается и выпрямляется. Складка между бровями исчезает, и его лицо снова принимает бесстрастное выражение. Очевидно, он готовится отчитать меня за то, что я вчера приставала к нему под дождем.
– Чем я могу помочь? Вы ведь в курсе, что вам не нужен билет, чтобы попасть внутрь? – шучу я, чтобы разрядить обстановку. Естественно, он не смеется.
– Я… – начинает гвардеец, но замолкает. Он мнется и наклоняется к окошку. – Я просто хотел… – Он снова замолкает и кладет фуражку на выступ под окошком.
– Подождите.
Гвардеец подбирается и отодвигается от окна. Я выключаю компьютер, хватаю телефон из ящика и выхожу к нему наружу. Надо сказать, что во мне пять футов девять дюймов росту [10], и я всегда чувствую себя великаном, стоя рядом буквально с кем угодно. Но этот джентльмен, должно быть, ростом как минимум шесть футов три дюйма, а чувство собственного превосходства добавляет ему еще дюймов шесть. Для большинства это унизительно – ощущать себя маленьким, а мне помогает спрятаться, почувствовать себя защищенной от непроизвольно вытаращенных глаз, которые следят за мной. Я чувствую себя в безопасности, стоя в его тени.
– Я там практически ничего не слышу, – говорю я ему. Это невинная ложь; звук там