Меган Эббот – Как ты смеешь (страница 27)

И не успеваю я отреагировать, как она бросается к дому и беззвучно исчезает за дверью.

Я долго сижу, опустив руки на колени. Лицо горит.

Не хочется ни заводить машину, ни шевелиться – ничего.

Никогда в жизни я ничего ни для кого не делала. Настолько важного – никогда.

И никогда не была ни для кого ни кем.

Настолько важным – никогда.

Можно сказать, я раньше вообще не была.

А теперь я есть.

Наконец, лежа в своей постели на скомканных простынях, просматриваю все сообщения от Бет.

2.03, 2.07 и 2.10.

«Тренерша в «Стэтлерс», хлещет виски с элем и уже час говорит по телефону. Зачем ты так со мной поступаешь, зачем – вот что говорит».

«Бармен рассказал, что она в молодости туда часто приходила и бухала с какими-то упырями на мотоциклах. А однажды сломала обе кисти – упала на парковке».

«Шлюха дешевая. Ей бы радоваться, что Мэтт до нее снизошел и вытащил ее из этого дерьма, потому что…»

И, наконец, в 2.18:

«Ты где, черт возьми? Ответь или я приеду. Ты же знаешь, что приеду. Хватит со мной играть…»

И дальше в том же духе до 2.27, когда она прислала последнее сообщение:

«Я на Пайнтоп-Стрит, стою напротив твоего гаража, дверь открыта, но где твоя машина? Хм-м-м…»

Наверняка она лжет – убеждаю я себя. Но в то же время понимаю, что не лжет. Я точно знаю, что она стояла перед моим домом в 2.27, склонившись к рулю материнской «Миаты». Знаю же.

Интересно, сколько она прождала и что подумала?

И как мне перед ней объясниться, а главное, поверит ли она?

Страх сжимает меня в тиски, и я забываю обо всем, кроме ее прищуренных глаз, которые видят меня насквозь.

Они и сейчас смотрят на меня.

Той ночью, когда сон, наконец, одолевает, и я проваливаюсь в чернильную тьму, мне снится Бет. Будто нам обеим лет по семь, и она раскручивает за прутья старую карусель, которая раньше стояла в Букингем-Парке. Мы кружимся быстрее и быстрее, лежа на шероховатых скамейках и соприкасаясь макушками.

– Ты сама так хотела, – говорит она, еле дыша. – Сама просила быстрей.

Глава 20

Еще рано, до начала уроков час, но я давно уже на ногах. Лучше совсем не спать, чем ворочаться в кошмарах, где я стою по щиколотку в крови на промокшем насквозь ковре или смотрю на аквариум с пузырящейся красно-фиолетовой жижей.

«Вчера ты видела труп, – вот какие слова крутятся у меня в голове. – Своими глазами видела самоубийцу».

«Ты видела Уилла, и он был мертв».

Сижу на корточках у шкафчика, склонившись над учебником истории, переворачивая страницы и сжимая в зубах толстый зеленый маркер.

В стеклянных дверях возникает Бет.

Я жду немедленной атаки, готовлюсь увидеть оскал на ее загорелом лице, услышать «где ты была и почему не отвечала».

Но вместо этого она протягивает руку и помогает мне встать. Она взбудоражена и как будто знает какой-то секрет. Мы под руку идем в столовую.

Берем маффин с шоколадной крошкой и кладем его во вращающийся тостер. Стоя рядом и чувствуя жар, исходящий от решетки, я представляю, что горю в аду за прегрешения, суть которых пока не ясна.

Но потом маффин выскакивает мне прямо в руки, и мы вместе принимаемся за него – откусываем большие липкие куски, но не глотаем. Рядом никого нет, никто нам не мешает. Бет приносит два больших стакана с теплой водой, и мы выплевываем разжеванный маффин в салфетки.

После этого я чувствую себя намного лучше.

Но ровно до тех пор, пока Бет не рассказывает, что ей приснилось.

– Это был не просто сон, – произносит она, облизывая пальцы с блестящими ноготками цвета фуксии. – А как раньше. Как тот сон про Сэнди.

Сколько ее помню, Бет всегда снились сны со зловещими предзнаменованиями. Например, накануне смерти ее тетки Лу. Та упала с лестничной площадки в собственном доме и сломала шею. Перед этим Бет снилось, что тетка спустилась к завтраку и заявила, что научилась делать новый фокус. Затем взялась рукой за подбородок и повернула голову на 360 градусов.

А однажды, когда нам было по десять, Бет пришла в школу и сказала, что ей приснилась Сэнди Хейлз из футбольного лагеря. Что она нашла ее за подсобкой: та лежала на земле, а ее лицо закрывала простыня. На той же неделе в субботу тренер по футболу сообщил, что у Сэнди заболевание крови и она уже не вернется в лагерь. Никогда.

– И что на этот раз? – спрашиваю я и чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.

– Мы делали прыжки с той-тачем на скале, как тогда, помнишь? – рассказывает она. – А потом услышали шум – как будто что-то падает вниз и летит долго-долго. Я подошла к обрыву и посмотрела вниз, но там ничего не было. Но я все же почувствовала, что там что-то есть: оно вибрировало, как воздух в горле, когда громко кричишь.

«Да, – подумала я, – как когда мы все вместе кричим на матче, наши глотки вибрируют и слышен топот ног. Трибуны дрожат; дрожит все кругом. Я и сейчас это чувствую».

– А потом я повернулась и взглянула на тебя. Там было очень темно, а ты стояла бледная, и глаза у тебя были черные-черные, как кусочки каменного угля, которые нам показывали на географии.

Она наклоняется ниже, ссутулив плечи, как хищная черная птица, высматривающая добычу.

И мне вдруг кажется, что я сплю и по-прежнему вижу кошмар, в котором ковер с кровавыми следами пружинит под ногами, со дна аквариума поднимаются пузыри, а аквариумный насос раздувается и сжимается в ритме сердечных клапанов.

– Но нижней половины лица у тебя не было, Эдди, – шепчет она и накрывает рукой подбородок и губы. – А вместо рта – просто белое пятно.

Я перестаю дышать.

– И тут я поскользнулась, – продолжает она. – А ты схватила меня за руку и попыталась удержать, но мне было больно, и что-то врезалось в руку – что-то в твоей ладони. А когда ты протянула мне другую руку, я увидела, что на ладони у тебя рот, прямо в центре. Ты говорила им и пыталась сказать мне что-то очень важное.

Я смотрю на свою ладонь.

– И что я говорила? – спрашиваю я, глядя на свою белую руку.

– Не знаю, – Бет вздыхает, выпрямляется и качает головой. – А потом ты…

– Что?

– Выпустила меня. Как тогда, когда еще не научилась страховать.

Хватайся за тело, а не за ноги.

– Ты держала меня за запястье, а потом раз – и выпустила. Как всегда.

В голове моей пожар, живот скрутило. Подношу ко рту салфетку. Не помню, когда я в последний раз ела, и понимаю, что, кажется, этот маффин был ошибкой. Пусть я его и не проглотила.

– И что особенного в этом сне? – спрашиваю я. – Ничего же не случилось.

– Случилось, – возражает она и достает из кармана джинсов блеск для губ. – Сама знаешь, как это работает. Скоро нам все откроется.

Хочу закатить глаза, но в этот момент живот скручивает спазм и приходится схватить салфетку. Мне ужасно стыдно, что меня выворачивает при всех, но наружу выходит один лишь шоколадный осадок, мутная жижа, стекающая по руке.

– Родная, – утешает меня Бет, – мы тебя приведем в порядок. А то совсем размякла. Теперь, когда я снова стала капитаном, я тобой займусь. Ты у нас придешь в форму.

– Да, – отвечаю я, глядя, как Бет с ловкостью фокусника орудует блеском. – Почему в твоих снах я всегда делаю что-то плохое? – спрашиваю я.

Она протягивает мне блеск.

– Потому что у тебя совесть нечиста.

После урока истории мы с Бет встречаемся снова. Она ждет меня у двери.

– Любовь прошла, завяли помидоры, – заявляет Бет. – Так и знала. Знала, что что-то случится. Тренерша и Уилл. У них все кончено.