Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 72)
На последней конференции ясновидящая мисс Андромеда объявила, что видит в будущем женщину-президента. Толпа взревела от восторга. А потом ясновидящая вгляделась в свои карты, или таблицы, или хрустальный шар – что там у нее было в руках – и произнесла:
– Вижу, откуда… из Индианы.
– Блин, – не сдержался кто-то. Повисло угрюмое молчание – они представили себе будущее, в котором сенатор Энн Макколи, с виду этакая добренькая бабушка с хорошо подвешенным языком, выигрывает президентские выборы, и женщинам снова приходится делать подпольные аборты, врачей кидают в тюрьму, девочки-подростки рожают нежеланных детей, приводя их в бессердечный новый мир.
Когда Эммет впервые объявил о своем плане взять на баланс женский фонд, его финдиректор пришел в ужас от размеров предложенного бюджета. Тем не менее, все сработало. Скольким обиженным женщинам мы дали возможность заявить о себе публично – и смотрите, какие в результате на нас посыпались пожертвования. Все это пошло на пользу «Шрейдер-капитал» и его репутации, которая постоянно нуждалась в подправке, а также помогло и самому Эммету, который теперь каждый день встречался на работе с Фейт, после того как не видел ее так долго и тосковал по ней со странной, неизбывной печалью.
Выпадали за эти четыре года такие дни, когда она часов в пять поднималась к нему в кабинет – или он заходил к ней – и просто наслаждался тем, что она сидит напротив. Она снимала сапожки, растирала ноги, сидела и говорила тихонько, лучась своим привычным умом. Рассказывала ему, как у нее прошел день, он рассказывал, как день прошел у него. Они пили хороший «Мальбек», их обволакивало долгое уютное молчание. Иногда обсуждали детей, Линольна и Эбби, первый – серьезный и упорный, бесконечно дорогой матери, потому что он – ее сын; вторая – порывистая и очень многого достигшая. Он же все еще видел Эбби совсем маленькой, вспоминал ощущение ее откровенной, как из мифа об Электре, любви: девочка на коленях у отца, кринолин и горячая попка.
Иногда по ходу этих посиделок он заговаривал о той или иной женщине, с которой недавно переспал – как она помогла снять физическое напряжение, а это теперь, после выхода на пугающую арену старости, не так уж мало – виагра для него теперь поважнее лосьона от загара. Фейт чутко слушала, не судила, иногда сообщала какие-то мелкие подробности своей жизни, хотя по большей части эти вещи замалчивала. Они говорили про общих давних знакомых. Он выпускал накопившуюся ярость и раздражение.
А еще они всегда много смеялись. Смех у Фейт был изумительный. И шея неподражаемая. Просто полный набор, думал он иногда. И вот он сидит у нее в гостиной, утратив ее уважение, вызвав ее гнев и презрение – все из-за этой дурацкой истории в Эквадоре – и страшно мучается.
– Мне трудно поверить, что ты докатился до такой лжи лишь по той причине, что невнимательно слушал на заседании, – выговаривала ему она. – Ты и сам знаешь, что все не так просто. Сосредоточение – это дымовая завеса. Ты умеешь сосредотачиваться, видела своими глазами. Например, на моих словах.
– Я должен был внимательнее слушать на том заседании, не должен был позволять им заменить твою протеже, должен был закрыть фонд и публично во всем признаться. Накажи меня, Фейт. Только не обдавай холодом.
Фейт поджала губы, и на миг стала похожа на всех женщин в мире, когда они сердятся на мужчину.
– Я скажу, что я решила, – произнесла Фейт. – И отвечать ничего не надо. Просто выслушай.
Он кивнул, сложил руки на коленях и сделал вид, что весь внимание. Просто воплощение внимания, на такое способны только высшие существа, им он и попытался подражать.
– Я не собираюсь поднимать шум, – начала Фейт. – Это плохо отразится на фонде, перекроет нам возможности предпринять что-то еще. При том, что мне омерзителен нравственный вакуум, который, как мне представляется, царит наверху, в «Шрейдер-капитал», я не могу просто взять и бросить работу – чем я тогда стану заниматься? Я и дальше буду брать у тебя деньги, Эммет, но со внутренним неприятием. Буду брать и использовать, и внимательно следить за их расходованием, потому что особого выбора у меня нет. Все мы приходим на землю, чтобы совершать то, к чему предназначены, – продолжала она. – Я тружусь ради женщин. Это мое поприще. И я буду трудиться и дальше. Понятия не имею, просочатся ли слухи про эквадорскую историю за пределы нашего здания. Если просочатся, будет большой скандал, возможно, нас вынудят закрыться. Но основное мое решение состоит в том, что я все-таки остаюсь.
– Вот и хорошо. – Лицо его просто кричало о том, как велико было облегчение. – Не знаю, что бы я делал, если бы ты сказала, что уходишь.
– Прекрасно бы справился. Ты – один процент от одного процента.
– До твоего появления мне было очень скучно, Фейт, – признался Эммет. – В редакционной статье в «Уолл-стрит джорнал» меня как-то назвали «привилегированным нарциссистом». Порой мне кажется, что это правда.
Он подумал, хотя вслух и не сказал, что людям вроде него время от времени нужно напоминать, чтобы они не превращались в привилегированных нарциссов. А для этого им нужен человек вроде Фейт.
Эммет порывисто схватил Фейт за руку, несколько секунд она ее не отнимала. А потом подвинулась, руки разомкнулись.
– Вот и хорошо, – сказала она. – Час уже поздний.
Она встала, поэтому он встал тоже.
– Так не знает никто, кроме Грир Кадецки? – уточнил он. – И того, кто ей это сообщил?
– В этом я не уверена.
Они помолчали.
– Грир ведь не станет болтать, да? – спросил он.
Фейт покачала головой.
– Вряд ли станет. При этом она уже уволилась. Была неприятная сцена. Мне она нравилась, я много в нее вложила.
– Да, как это у тебя принято. Ты с ними всеми нянчишься.
– Нянчиться – это только часть дела, – сказала она. – Их еще надо брать под крыло, если видишь, что им этого хочется. Но тут есть и другая сторона, и состоит она в том, что рано или поздно их надо отпускать. Раз – и отбросил от себя. Потому что в противном случае они так и не научатся управляться самостоятельно. Случается отбросить слишком резко. Тут надо проявлять осторожность, – она помолчала. – Но тебе тоже не помешает кое с кем понянчиться. С твоими с верхнего этажа.
– Сделаю, – пообещал он, воодушевившись: ему вдруг вспомнились двое молодых сотрудников, он и она, оба только со студенческой скамьи – они одновременно пришли в «Шрейдер-капитал». Оба – умные, хваткие, целеустремленные, у каждого свой, яркий талант. Оба многообещающие.
– Это совсем не обременительно, – сказала Фейт, – а они будут тебе очень, очень, очень признательны. И попытаются это тебе продемонстрировать. Есть доказательства, – добавила она, кивая на что-то, на что смотрела.
Эммет обернулся. На полу возле дивана стоял большой ящик без крышки, где лежали разные предметы – некоторые все еще в подарочных обертках, другие уже развернутые.
– Что это? – удивился он.
– Благодарственные дары, сентиментальные безделушки, милые розыгрыши. Личные воспоминания.
– От кого они?
– Много от кого. От людей, с которыми я общалась за долгие годы. Многих видела лишь единожды. Иногда присылают по почте, иногда передают на встречах и конференциях. И к каждому прилагаются слова, что я так или иначе помогла этому человеку, а если подарок присылают по почте, всегда есть записка, но иногда я знать не знаю, от кого дар – мне даже имя в записке ничего не говорит или вспоминается совсем смутно – но судя по записке, для человека эта встреча стала определяющей. Думаю, так и есть, потому что иначе она бы не запомнилась. Все эти вещи лежат тут слишком давно, покрываются пылью. И это не единственная коробка. Только верхушка айсберга. Дина на следующей неделе поможет мне их разобрать. В семьдесят один год начинаешь смотреть на материальные предметы по-иному. Прошло время собирать вещи. Пора их рассеивать.
Эммет наклонился, пододвинул ящик к себе, заглянул внутрь, порылся, вгляделся. На самом верху лежала кружевная подушечка, из тех, что очень милы женщинам: саше. Он поднес ее к носу, но запах уже выветрился.
Вот цепочка для ключей с маленьким сапожком – наверное, в память о сексуальных замшевых сапожках, которыми Фейт так знаменита.
Вот три баночки: одна пустая, в другой какое-то древнее темное варенье – а в нем, возможно, споры ботулизма, в третьей – драже. К той, где драже, прикреплена записка:
А вот футболка с изображением омара, а вот старая, дурацкого вида детская книжка под названием «Летние забавы близнецов из Брэдфорда». На обложке аляповатая картинка: мальчик и девочка пускают воздушного змея. Эммет открыл и увидел надпись:
– И как прошел ужин в Чикаго? – поинтересовался он.
– Ты о чем?
– Об этой надписи. Кто такая Дениза Мангузо?
– Понятия не имею.
Эммет разглядывал дальше. Вот браслет из бисера на конопляной веревочке. Игрушечный пластмассовый космический корабль, на боку написано «НАСА», к нему приложена записка: