Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 69)

– Ну, я подумал, может, еще не поздно отстранить женщину, которую наняла Фейт. Моя жена очень обрадуется, если у нее будет возможность работать с Триной.

– Если вы считаете, что она нам подходит…– начал Грег Ступак.

– Не уверена, – отрезала Моника.

– Брит она очень нравится, – повторил Дуг. – И мне казалось, что главная задача «Локи» – помогать женщинам.

В итоге одну женщину поменяли на другую, дело пошло дальше. Но всего за несколько дней до начала операции по спасению вдруг было созвано экстренное совещание. Дуг Полсон, несколько смущенный, объяснил, запинаясь, что Трина Дельгадо, которой уже выплатили колоссальный и невозвращаемый аванс, «не слишком систематична» в своей работе. Дальше из него посыпались подробности.

– Она делает вид, что старается изо всех сил, но мне кажется, она просто аферистка, – закончил он. – Брит очень стыдно, и мне тоже.

Трина забрала деньги, но наставниц так и не подыскала. Ничего, абсолютно ничего не было подготовлено.

– Меня это почему-то не удивляет, – ядовито произнесла Моника. – Итак, наставниц у нас нет. Спасать девушек будем?

– Там сильная команда, – напомнил Грег. – С прекрасной репутацией. Плюс мы заплатили им авансом.

– Чему мы вообще собирались их там обучать? – поинтересовалась Ким Руссо, симпатичная ассистентка управляющего директора, светловолосая и широкоплечая.

– Всему подряд, – пояснила другая ассистентка. – Английскому. Компьютеру. И ремеслам. Вязанью, ткачеству.

Последняя реплика вызвала шквал откликов, среди которых постоянно звучало это слово, ткачество. Боже, ткачество! По мнению Эммета Шрейдера, ничего не могло быть скучнее ткачества и текстиля. Сама мысль о посещении магазина тканей или принадлежностей для шитья вгоняла его в панический ужас.

– Полагаю, мы можем осуществить первую часть плана и отказаться от второй. От трудоустройства спасенных, – предложил Грег.

– А как быть с пожертвованиями на программу наставничества? – осведомилась Моника. – Мы разослали чертову пропасть брошюр, люди Фейт раздавали их на последней конференции. Денег наприсылали на удивление много, они все лежат на счету. Возвращать слишком поздно. Мы выставим себя некомпетентными.

– А на другие цели мы их использовать не можем, верно? – спросила ее ассистентка. – Это целевые пожертвования.

– Можем использовать на что-то похожее, – предложил Дуг. – Например, на следующий спецпроект Фейт. На него и направим эти средства. Мы же не станем ими пользоваться для личного обогащения. В смысле, никто на них ни цента не заработает. Вообще вся наша деятельность по поддержке «Локи» – это чистая благотворительность.

– Да, мы просто святые, – съязвила Моника.

– Что ты хочешь сказать?

– Что это паллиативная мера, – объявила она. – И ты это прекрасно знаешь. Такой способ отмыться. Выйти сухими из воды.

Грег скрестил руки на груди и произнес:

– Должен попросить, чтобы предмет сегодняшних обсуждений был домашней мухой.

– Это как? – раздраженно спросила Моника.

– Не покидал этой комнаты.

Раздался тихий смущенный смех, потом они быстро проголосовали и решили, что намеченное будут осуществлять, даже при отсутствии наставников. Спасут девушек. А потом пригласят одну их них в Лос-Анджелес, как и собирались. Будут и дальше принимать пожертвования, откладывать их на следующий раз, а потом потихоньку закроют эту программу и скажут, что она оказалась успешной и завершилась, поскольку все цели достигнуты.

– А как мы поступим с Фейт и вообще с нижним этажом? – поинтересовалась Ким. – Что мы им скажем?

Шрейдер сидел, переставляя проволочные поделки, а потом вдруг понял, что все смотрят на него и ждут. Он с большой неохотой выпустил из рук проволочно-серебряно-магнитные штуковины – они осели с тихим пощелкиванием.

– Оставляю решение за вами, – провозгласил он.

В итоге спасение состоялось, под покровом ночи, и прошло успешно. А остальное, в смысле, программу наставничества, «пришлось отложить на неопределенный срок», но в любом случае, девушкам вернули свободу, а ведь это главное. В «Шрейдер-капитал» никто понятия не имел, что с ними было дальше. Эммет Шрейдер со своим мушино-блошиным сосредоточением после заседания вообще не возвращался к этому вопросу, да и Фейт не ввел в курс дела – она, собственно, вообще ничего не знала, поскольку ей с самого начала никто не сообщил, что нанятую ею сотрудницу заменили на протеже жены Полсона.

С той истории прошло несколько месяцев, она почти позабылась. Пожертвования продолжали поступать, но, по счастью, в небольших количествах. Через некоторое время все более или менее успокоились, и в преддверии конференции в Лос-Анджелесе кому-то было дано задание пригласить туда одну из спасенных. Турагент все организовал, Грир Кадецки представила девушку на конференции, написала ей текст, сама прекрасно выступила – все прошло без сучка и задоринки, вот только пару дней спустя – так рассказывала Фейт – Грир, судя по всему, узнала от некоего неназываемого человека, что никакой программы наставничества не существует.

– Назови этого человека, – потребовал Эммет, однако Фейт отказалась.

Он вспомнил ранние времена существования фонда – какой он испытывал азарт. Как будто вернулся в юность. Как будто снова и снова ложился в постель с Фейт, хотя и не ложась с ней в постель. Это был такой полномасштабный телесно-духовный трах. Как оно бывает, когда вкладываешь всю душу. Вот что значит – сосредоточиться.

Когда Фейт дала свое согласие на работу в фонде, он отправил Конни Пешель в скелетообразное пространство, которое представлял собой тогда двадцать шестой этаж, чтобы подыскать место под ее кабинет.

– Мисс Фрэнк нужны окна повсюду, – наставлял он Конни.

– Я стенки долбить не умею, мистер Шрейдер, – объявила она. Вот ведь стерва. Она работала у него с самого дня основания фирмы, то есть еще с семидесятых. Его жене Мадлен она нравилась, причем все сходились на причине – Конни Пешель была откровенно уродлива: толстая шея, будто бы на болтах, лицо, изрытое дрянью, которая миллион лет назад была юношескими прыщами – по ней она непонятно зачем размазывала тональный крем цвета обжаренного арахиса.

Впрочем, то, что Конни такая непривлекательная, Мадлен не утешало лишь от части. В принципе, ей было все равно, захочется Эммету трахнуть свою секретаршу или нет. Ей было прекрасно известно, что после женитьбы он спал с несколькими женщинами. Такова была его натура, а кроме того – и часть их негласной договоренности. Но та же договоренность молчаливо утверждала, что спать он может только с теми, кто не вызывает у него уважения и восхищения, а с теми, кто вызывает, – ни-ни. Элементарное уравнение. Тем самым реальной угрозы их браку не возникало, потому что хотя Эммету Шрейдеру и нравилось развлекаться в постели с самыми разными женщинами, он был не из тех мужчин, кто пустит всю жизнь псу под хвост ради человека, не интересного ему интеллек туально.

Сила с самого начала была на стороне Мадлен, поскольку она была богата, а он – беден. Деньги, на которые был основан «Шрейдер-капитал», пришли из ее семьи. Жениться на нью-йоркской наследнице состояния Траттов, если сам ты – сын чикагского молочника, значило обречь себя на суровые испытания. На семейных сборищах у Траттов его окатывали ледяной водой. С ним поначалу не желали говорить, даже смотреть на него не желали. На раннем этапе брака Эммет, пытаясь показать, что состояние жены ничего для него не значит, устроился на унылую работу в «Набиско», Мадлен же волонтерила в разных благотворительных фондах. Были они скучающей четой, время от времени отправлялись в Европу путешествовать или ездили в Вегас сыграть в казино. Только после рождения Эбби в доме затеплилась какая-то жизнь. Мадлен оказалась прекрасной матерью – чуткой, жизнерадостной, но поскольку саму ее растили няньки, она на автомате наняла няню и Эбби, так что занять свободное время ей по-прежнему было нечем.

Эммет изменял ей часто. В этом не было ничего исключительного; многие знакомые ей мужчины частенько грешили – так сказать, подзаряжали аккумуляторы. Но когда Эммет явился домой той теплой ночью в 1973 году после единственного и совершенно ошеломительного сексуального опыта с Фейт Фрэнк, молодой так называемой феминисткой из этого новоиспеченного дамского журнала, который пытался продать «Набиско» рекламный модуль, ему самому уже было ясно, что здесь все иначе. Он был так возбужден и ошарашен случившимся, что долго сидел в темной гостиной их дома в Бронксвилле, тихонько разговаривая с самим собой, пытаясь понять, что делать дальше. Секс с Фейт оказался изумительно динамичным и принес ему множество откровений. Ему этого хотелось до боли по ходу ужина в «Кукери» и пока они ехали в такси до ее квартирки: а потом, в постели, боль вдруг яростно разрешилась, кончик его длинного пениса прикоснулся к самым ее глубинам, и для него это стало столь же переломным мигом, как миг соприкосновения кончиков двух пальцев на «Сотворении Адама» в Сикстинской капелле. То был не просто секс, между ними возникла прочная связь. Все его нервные окончания будто бы прикрепились к этой умелой и умной женщине. Она была независима, и ему вдруг захотелось зависимости от нее.

А потом она произнесла эти слова: «Ты женат», одним махом отменив возможность повторной встречи. Вот почему он ушел от нее в тот вечер, вернулся домой и сел в кресло в темной гостиной, вспоминая изумительное тело Фейт, вид, ощущение, вкус и запах – она сказала, что духи ее называются «Шерше» – но этим дело не ограничивалось. Ее духи мешались с запахом соленой воды и еще чего-то, свойственного только Фейт. Он вообразил себе мозг, лежащий внутри ее изящной головы, именно он делает ее любознательной, остроумной и непреодолимо притягательной.