Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 55)

При этом тут и там постоянно заходили разговоры о его нечистоплотности: возможно, не большей, чем у других в его положении, но возмущавшей особенно сильно по причине его либеральных наклонностей: поговаривали о его неподобающих связях и мутных проектах: компания по чистке оружия, которую вовсю рекламировала Национальная стрелковая ассоциация, фабрика по производству детского питания, которая продавала свою продукцию в развивающиеся страны по безбожно завышенным ценам. Но все это уравновешивалось его добрыми делами. Бизнес такого уровня был явлением, постичь которое Фейт даже не пыталась.

Решение по делу «Роу против Уэйда» в 1973 году вызвало громкий вопль протеста, на который нужно было ответить столь же громогласно, и Фейт решительно взялась за дело. Три года спустя некая Энн Макколи из Индианы, явившаяся будто бы ниоткуда, получила место в Сенате благодаря громким выступлениям против абортов. «С этим решением мы будем бороться ежедневно. И со временем, понемногу, обратим его вспять», – заявляла она в микрофон ровным, хладнокровным тоном, держась на удивление невозмутимо.

Всякий раз, когда Фейт видела сенатора Макколи по телевизору, она думала о том, как легко было бы обнародовать истину – просто сообщить прессе, что за одиннадцать лет до того, как сенатор Макколи стала столь рьяным и несгибаемым противником официально разрешенных абортов, она и сама прошла через подпольный аборт в Лас-Вегасе. Это, скорее всего, поставило бы крест на ее влиянии и политической карьере. Фейт страшно злилась на Энни за все, что та уже успела натворить – на практике это прежде всего отразилось на женщинах из беднейших слоев, они лишились какой бы то ни было надежды на помощь. Она не знала, чем вызван такой сдвиг в суждениях, тем более что, казалось бы, собственный подпольный аборт должен был показать Энни, насколько важна возможность сделать его легально. Но ведь не влезешь же в душу другому человеку: случается, что с ходом времени мысль превращается в навязчивую идею, обрастает скорлупой, твердеет. Фейт прочитала где-то, что Энни – верующая. Может, она обратилась к религии, чтобы упорядочить свои мысли касательно абортов? А может, речь шла о чем-то совершенно ином. Если бы Фейт могла с ней сейчас увидеться, она бы сказала: «Энни, ты серьезно?»

Несколько десятилетий спустя представители «Локи» раз за разом пытались пригласить сенатора Макколи на одну из своих конференций. После первой попытки Фейт промолчала, напряженно ожидая, что будет, как поступит Энни. Секретарь сенатора предсказуемо заявила, что та не сможет посетить их мероприятие. Возможно, это было и к лучшему. Потому что даже если бы Фейт удалось увести ее в сторону и спросить: «Энни, ты серьезно?» – Энни наверняка бы ответила: «Да, Фейт, серьезно».

Каждая из них верила в то, во что верила: обе были преданны своим убеждениям. Но раз сама Энни отказывалась публично вспоминать о той истории, то и Фейт не собиралась этого делать. Эта информация принадлежала не ей. Это – сведения частного характера. «Только мне решать», – пели женщины на той встрече. Несмотря ни на что, Фейт так никому ничего и не сказала.

Фейт довольно рано ощутила в себе способность заставлять других женщин проявлять свои лучшие качества. Они хотели, чтобы она была рядом, и в ее обществе повышали требования к самим себе. Она понимала, что девушки и молодые женщины действительно ее любят – причем примерно в том же ключе, что и Линкольн. Ей они казались слегка потерянными людьми, которых необходимо воодушевить. Она понимала: возможно, главное, что она может им дать – это разрешение действовать.

– Скажи мне, Олив, чего ты хочешь от жизни, – предложила она застенчивой девочке, проходившей школьную практику в «Блумере».

Олив Митчелл бросила на нее благодарный взгляд, как будто все свои шестнадцать лет дожидалась этого вопроса.

– Я хочу стать инженером-авиастроителем, – ответила она на одном дыхании.

– Вот и отлично. Что ж, отдавай этому всю себя. Полагаю, пробиться в эту область непросто, да? – Девочка кивнула. – Придется проявить упорство и настойчивость, а я знаю, что эти качества у тебя есть. Я в тебя верю, – прибавила она.

Фейт не вспоминала про Олив уже много лет, но знала, что та действительно стала изучать авиастроение, потому что она прислала Фейт письмо, полное восторженной, едва ли не поэтической благодарности, и свою фотографию – она стоит в лаборатории и светится безграничным счастьем. Это было очень давно. Фейт трудно было уследить за всеми своими молодыми знакомыми – столько из них взмыли ввысь на крыльях успеха.

Молодые женщины свободно входили в двери Фейт, где бы она ни жила и чем бы ни занималась. Кто-то из них неизменно был поблизости, так что она редко страдала от одиночества. Время от времени ей очень хотелось общества мужчин, и в таких случаях она назначала встречу с Уиллом Келли, аналитиком из Демократической партии, с которым познакомилась на одном мероприятии в восьмидесятые. Красивый, светский, с пышными усами, закоренелый холостяк, он был эдакой смесью ушлого политика и беззаботного лентяя, что ее очень привлекало. Уилл жил в Техасе, в Остине, но специально прилетал на встречи с Фейт: они ужинали, проводили ночь за дружеским, спортивной разновидности сексом и приятным разговором. А потом они расставались на много месяцев, и обоих это устраивало. Умение жить в одиночестве Фейт оттачивала на протяжении долгих лет. Если ты один, нет нужды заботиться о всяких телесных мелочах, например, что ноги у тебя – как колючий кактус, или что после коктейльной вечеринки изо рта пахнет сыром бри. В отличие от многих своих знакомых, Фейт предпочитала собственное общество.

Закрытие «Блумера» в 2010 году стало ударом во многих смыслах. Несколько месяцев Фейт чувствовала себя подавленной, ненужной – и тут вдруг ей позвонил этот призрачный миллиардер из прошлого, Эммет Шрейдер, вернее, позвонил его секретарь, и Фейт согласилась прийти к Шрейдеру в офис на деловой обед. Когда она явилась туда, в его огромном кабинете, оформленном в стиле английского мужского клуба, с потрясающим видом из окна, уже был накрыт стол.

Стоило ей войти, Эммет поднялся к ней навстречу. Она за эти годы не раз видела его на фотографиях, следила, как волосы его из черных делаются серебристыми. Несколько раз набирала его имя в Гугле. Еще с порога она разглядела, что у него по-прежнему ни грамма жира, он худощав, как типичный миллиардер, который может себе позволить личного тренера, дворецкого и повара, готовящего здоровую пищу. Но когда он подошел ближе, Фейт обуяло иное чувство. Ностальгия по утраченному молодому Эммету в сочетании с ностальгией по утраченной молодой Фейт. Соединившись, два этих ностальгических чувства обратились в нечто ошеломляющее, и даже с оттенком эротики. Она стояла и чувствовала желание, хотя чего именно она хочет, сообразить не могла.

Она хотела его, или молодую версию его, а заодно – и молодую версию себя? Может, ей просто хотелось вновь вернуться в юность – и только? Она вспомнила ту их давнюю ночь и ее несчастливое, душераздирающее завершение. Лицо его по-прежнему выражало силу, и ей в голову пришло определение, подходящее человеку, привыкшему главенствовать: грубые черты, хотя как раз женщине, живущей публичной жизнью, грубость совершенно ни к чему. Над ней бы стали издеваться в Твиттере, сказали бы – шла бы ты, и не забудь надеть мешок на голову. Тело у него оставалось подтянутым и привлекательным, одевался он красиво, как полагается очень богатому мужчине, галстук висел, точно сосулька. Сексуальное влечение – не остров, а часть архипелага, включающего в себя всевозможные уловки и контекст. Контекстом Эммету служил до нелепости внушительный кабинет, а также годы, прожитые после той их встречи – все это откровенно выпячивало его победы.

– Фейт, – произнес он, и голос прозвучал мягко, а глаза явственно увлажнились. Он взял ее руку, потом отпустил, а потом обнял ее. Объятие ее удивило, оно сильно отличалось от воздушных поцелуев или двойных воздушных поцелуев, общепринятых на острове под названием Манхэттен. Объятие было искренним, и это радовало.

– Я так рад тебя видеть, – произнес Эммет, когда они расцепили объятия и слегка отстранились, чтобы посмотреть друг на друга. Потом он усадил ее на коричневый кожаный диван размером с буйвола, а сам сел напротив. Она слушала его долгий рассказ о женском фонде, который он хочет создать под эгидой своей фирмы, а ее назначить директором. – Будем проводить конференции, лекции, крупные мероприятия на выбранные темы, приглашать публику. Никакого внешнего финансирования. Кое-что можно зарабатывать на билетах, но все остальные расходы мы берем на себя.

– Погоди, помедленнее, – попросила Фейт, когда монолог растянулся на несколько минут. На заднем плане одетые в белое официанты и официантки накрывали на стол. – Прежде всего, позволь мне сказать, что я крайне польщена.

– Не надо этого говорить, – отозвался он. – Потому что так обычно говорят, когда собираются отказаться.

– Ну, прежде чем сюда сегодня прийти, я порасспрашивала, попыталась составить представление о контексте, – сказала Фейт. – Ты очень преуспел во многих отношениях, Эммет, но у тебя реноме человека, который не слишком заботится о нравственности и репутации.