Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 49)

Ночью Фейт и Филипп, разделенные занавеской, спрашивали друг у друга советов по поводу личной жизни.

– Первое, что я тебе скажу: не ходи на свиданки с Оуэном Лански, – советовал Филипп. – Он явно захочет довести дело до конца.

Ее трогала его опека, тем более что он оказался прав по поводу Оуэна Лански – тот вел себя напористо, мазал волосы маслом, так что после объятий с ним лицо делалось блестящим и скользким.

Им случалось заболтаться до поздней ночи – в дверях появлялась мама в халате и рявкала:

– Эй, вы! Живо спать!

– Мам, мы просто разговариваем, – объяснял Филипп. – Столько всего обсудить надо.

– И что мне сделать, чтобы вы угомонились? – спрашивала она. – Надавать по головам сковородкой?

– Сковородка к завтраку пригодится, – говорила Фейт. – Спокойной ночи, мамуля!

Стоило маме уйти, Фейт и Филипп возвращались к своим задушевным и захватывающим беседам.

Не только брат и сестра были так близки. Все семейство Фрэнк представляло собой слаженную команду из четырех человек. Ужины проходили весело, а еще они играли в шарады: у всех четверых выходило замечательно. Если по вечерам приходили гости, их спрашивали: «Хотите поиграть в шарады?» – и тех, кто отказывался, больше не приглашали.

Пока близнецы росли, мама-домохозяйка Сильвия и непритязательный смешливый папа-портной Мартин служили им примером. Детям внушали, что родительские поступки, уклад, вообще весь их жизненный путь – самое то, что надо. Детство у близнецов было счастливое, да и взрослая жизнь должна бы была начаться так же. Но вот однажды вечером родители пригласили их на «семейный совет».

– Давайте все сядем в гостиной, – предложил Мартин. Сильвия села с ним рядом. Непривычно было видеть ее сидящей – обычно она сновала по дому или что-то вытаскивала из духовки.

Филипп указал на Фейт:

– Это она, не я. Она во всем виновата. Я ни при чем.

Фейт только закатила глаза.

– Дело такое, – начал Мартин. – Не одни вы в этом доме шушукаетесь по ночам. Мы тоже. И вот как-то раз поздно ночью заговорили мы о вашем образовании. Мы вами обоими гордимся. Но, будучи родителями, еще и переживаем.

– Ты к чему клонишь? – поинтересовалась Фейт. У нее почти сразу возникло чувство, что речь пойдет про нее.

– В газетах каждый день такие страсти пишут, – сказала Сильвия.

– Раньше мы жили в безопасной стране, – продолжал Мартин, – но вот на той неделе я прочитал в газете про девушку, которую избил на кампусе мужчина. Она поздно ночью возвращалась в общежитие. Мы не хотим, Фейт, чтобы с тобой случилось то же самое. Нам такого не вынести.

– Значит, буду ходить с подругами, – сказала Фейт. – По двое, по трое. Обещаю.

– Не только в этом дело, – добавила Сильвия. И посмотрела на Мартина – оба явно очень смущались.

– Секс, – наконец выговорил Мартин, опустив глаза. – Вот еще о чем нельзя забывать, солнышко.

Ну, об этом не переживай, подумала Фейт. Тут уж я буду только по двое.

– Тебя станут принуждать, – сказал ее отец. – До сих пор ты жила под нашим крылышком и, боюсь, плохо себе представляешь, чего могут надумать или потребовать эти студенты.

Вот уже год Фейт потихоньку обдумывала, как поедет в колледж изучать социологию, политологию или антропологию. Упоминала об этом время от времени, и родители ни разу не дали понять, что станут возражать против ее отъезда. Да, высказывались они на эту тему крайне неопределенно, но она почему-то была убеждена, что, когда дойдет до дела, все образуется.

– Не надо, прошу вас, – взмолилась она. Дело в том, что ей хотелось именно того, что ужасало ее родителей. Она видела себя студенткой, которая откладывает книгу, чтобы обняться с мужчиной, а тот обнимает ее в ответ. – Я же хорошо учусь, – добавила она и осеклась.

– Да, а мы хотим тебя уберечь. Хотим, чтобы ты жила дома, – сказал ее отец. – У нас в городе есть отличные учебные заведения.

– А Филипп? – поинтересовалась Фейт.

– Филипп поедет учиться, – без запинки ответил отец. Фейт глянула на брата, тот отвел глаза. – Ему это будет полезно. Понимаешь, – продолжал он, – вы разные люди, вам нужны разные вещи.

Фейт встала – как будто возвысившись над родителями могла им что-то втолковать.

– Я не собираюсь жить дома, – сказала она. Потом повернулась к брату: – Скажи им, что тоже так считаешь, – обратилась она к нему.

– Не знаю, Фейт, – промямлил он. – Мне как-то не хочется в это вмешиваться.

В эту ночь, в постели, Фейт плакала так горько, что Филипп отодвинул занавеску – кольца на штанге взвизгнули – и шагнул на ее половину в свете уличного фонаря. Он был теперь не просто ее братом, а мужчиной, собиравшимся выйти в большой мир.

– Послушай, родители у нас здоровские, – сказал он. – Очень нам повезло с семейством. Да, они старомодные, но, пожалуй, в чем-то даже правы. Получишь ты образование. Оба мы его получим.

Это положило конец их душевной близости. Он уехал в университет в Миннесоту, писал ей про то, в какие клубы вступил, а потом – почти между делом – какие лекции посещает. «Девушка, с которой я встречаюсь, Сидель, помогает мне в учебе, – признался он. – Она умная. Правда, не такая умная, как ты», – счел он необходимым добавить.

Потом, достигнув среднего возраста, да и после, они каждый год разговаривали в свой общий день рождения, хотя первым звонил всегда Филипп, а не наоборот. Фейт даже не считала столь уж необходимым снять трубку и с ним поговорить. Да, он закончил колледж, но интеллигентным человеком так и не стал. Однажды объявил ей с гордостью, что последняя книга, которую он прочитал, называлась «Куриный бульон для души риэлтера». Из общего у них осталась разве что дата рождения.

Фейт, вынужденная все студенческие годы жить дома, получила степень магистра социологии в Бруклинском колледже: занятия ей нравились, особенно те, на которых были групповые дискуссии. Она соглашалась, когда однокурсники приглашали ее на свидания, хотя в таких случаях мама или папа никогда не ложились спать и дожидались, чтобы она, как Золушка, вернулась вовремя. Ее бесило, когда один из них терпеливо сидел в гостиной, зевая во весь рот, оглядывал ее с ног до головы, когда она входила, словно в поисках внешних признаков нетронутой девственности. Однажды, когда она задержалась на вечеринке, отец явился туда собственной персоной. Он ждал ее на улице, под фонарем, в пальто, из-под которого торчал воротник полосатой пижамы. Фейт, увидев его, ужаснулась, и до самого дома шла, не раскрывая рта.

Фейт, собственно, и сама не спешила лишаться девственности – не хотелось, чтобы это произошло украдкой и впопыхах на вечеринке или на заднем сиденье какого-нибудь «шевроле». Иногда Фейт вместе с соученицей по семинару «Логика познания» по имени Энни Сильвестри ходила выпить в бар рядом с колледжем: они сидели, курили «Лаки страйк» и принимали картинные позы. Не проходило и нескольких минут, как на них неизменно обращали внимание мужчины за соседним столиком: девушки радовались, что могут позволить себе такое внимание, но могут также позволить себе просто уйти.

Кроме того, представления о сексе – о том, почему его хочется, хочется близости, приобретения опыта вне родного дома – стремительно менялись. Мир становится другим, говорили родители, процесс шел все стремительнее. В день убийства президента Кеннеди Фейт и ее подружка Энни рыдали друг другу в мокрые от слез плечи. Несколько месяцев они только об этом и говорили, и в это время Фейт все чаще брала слово на занятиях, а экзаменационные работы писала все более твердой и яростной рукой. Ей чего-то не хватало: в том числе и секса, но не только. В итоге Фейт получила диплом, и хотя родители не сомневались, что она найдет спокойную работу и останется жить дома, пока не выйдет замуж, весной 1965 года она усадила их в гостиной – радуясь тому, что на сей раз новости будет сообщать она, – и объявила, что они с Энни уезжают в Лас-Вегас. Конечная точка была выбрана почти произвольно – обеим хотелось новых впечатлений, а Лас-Вегас представлялся полной противоположностью Бруклину.

– Ни за что, – ответил отец. – Мы тебе запрещаем. Перестанем помогать деньгами. Я серьезно, Фейт.

– Ладно, поступайте, как знаете, – твердо ответила Фейт.

Угрозы своей родители не выполнили, но она и сама никогда не просила у них денег. За студенческие годы Фейт и Энни скопили небольшую сумму, подрабатывая, и на эти деньги летом добрались на поезде до Чикаго, а оттуда на «Грейхаунде» – до Лас-Вегаса, где немедленно устроились официантками в «Отель и казино Сван». Каждый вечер они сновали среди гостей, таская на вытянутых руках подносы с напитками, волосы были убраны в одинаковые колпаки в стиле Нефертити, они неопределенно улыбались всем сразу и никому конкретно.

В двадцать два года Фейт Фрэнк была рослой, с длинной талией, но тонкокостной. В лице тоже совмещались противоположности: высокий лоб и необычайно мощный нос, немного похожий на клюв, однако эту особенность сопровождали безусловная красота, явственный ум и обаяние. У нее были большие серые глаза и копна длинных темных вьющихся волос, при том что моды 1965 года предписывали женщинам собирать волосы в прическу, и обильно поливать лаком, чтобы не растрепывались.

– Мы столько лака изводим – впору покупать долю в «Аква Нет»[20], – сказала Энни как-то вечером, когда они вечером одевались, чтобы идти на смену, в своей общей комнате в неофициальной официантской общаге на боковой улочке рядом со Стрип.