Мег Вулицер – Исключительные (страница 96)

— Чудовищная история, — сказал Итан. — Очень жалко. И жаль, что я не знал об этом. Ужасно, что с тобой такое случилось, и я даже не знаю, что сказать.

Джона пожал плечами.

— Это было давно, — сказал он.

— Не хочу показаться бестактным, — продолжил Итан, — но ведь ты все же мог бы немного заниматься музыкой, правда?

— В каком смысле?

— Ну, разве ты не мог бы просто играть?

— Просто играть?

— Для себя или вместе с друзьями. Как Деннис играет с друзьями в футбол в парке. Они вовсе не мастера, верно? Но им это нравится, и кое у кого хорошо получается, некоторые просто боготворят эту игру. И с музыкой всегда то же самое бывает. Люди садятся и играют каждый раз, когда собираются вместе. Им это нравится. Разве это обязательно должно быть работой? Я знаю, что тебе по душе инженерия и робототехника. Знаю, тебя это увлекает. Но стоит ли считать свою работу утешительным призом? Что если тебе играть для себя, Джона? Не для того, чтобы прославиться, выпустить альбом, двигаться в этом направлении. Что если просто играть? Это такая вещь, как будто в лесу дерево падает. Оно же зазвучит. Разве не может быть так, что и работу свою ты тогда еще больше полюбишь, потому что перестанешь считать, что она вечно не дает тебе заниматься другим своим делом? Или я тут кругом не прав?

— Не знаю, — сказал Джона. — Он украл у меня мою музыку, Итан. Украл, забрал себе.

— Он же не всю ее украл, — возразил Итан. — Кое-что украл. Но на этом дело не кончается. Почти всегда есть что-то еще.

Час спустя Джона лежал на кровати в своем номере «Щедрость винодела» в легком воздушном подпитии, разглядывая огромный плоский экран, корзинку с фруктами, вид на долину Напа из окна, халат с эмблемой «Семинаров мастерства». Затем вспомнил про банджо, встал, достал его из чехла и вновь присел на краешек кровати с инструментом в руках. Струны были остры, как стрелы, и отзывались сразу. Джона с ходу вспомнил, как играть. Начал с простого, но раскатистого ритма. Он понял, как здорово у него бы это получалось, каких успехов он мог бы добиться, вместе с группой Seymour Glass или без нее. Он играл до самого ужина, воскрешая песни, которые звучали неведомо когда, которых он не помнил вообще, но все равно, как оказалось, знал.

К середине лагерного сезона не произошло ничего ужасного, и с этим Жюль и Деннис поздравили друг друга, но потихоньку, чтобы не сглазить. Однажды во второй половине дня два серьезных, немногословных скрипача после прогулки по лесу сообщили, что видели там людей. Тренера по плаванию и преподавателя гончарного дела отправили выяснять, не вторгся ли кто-нибудь на территорию… Вернувшись, они рассказали, что встретили двух молодых туристов, мужчину и женщину, которые, побродив по горам, спустились и устроили привал. Такие вещи иногда случались в пределах лагеря. Хотя лесные опушки принадлежали лагерю, туда частенько наведывались посторонние, и если они вели себя мирно, никто особо не жаловался. Время от времени Вундерлихи на всякий случай вызывали полицию: нельзя рисковать, когда отвечаешь за безопасность несовершеннолетних.

Лето с его каждодневными заботами шло своим чередом. Нашелся всего один желающий покинуть лагерь — валторнист Гарри Бержерак, который просто терпеть не мог его программу, вечно страдал без кондиционера и ни дня больше не хотел здесь оставаться. О его отъезде никто не пожалел. Но когда в начале августа танцовщицу Ноэль Бенедек обнаружили в кустах за танцевальной студией, где она, сунув два пальца в рот, звучно блевала, для консультации вызвали местного доктора, и вдвоем с медсестрой лагеря они решили, что лучше отправить Ноэль домой.

Вечером перед отъездом весь ее вигвам горевал… Девочки сидели вокруг Ноэль с таким видом, будто ее сажают в тюрьму или навек проклинают. Наспех укладывая свои пожитки в чемодан, Ноэль рыдала: «За что они так со мной? Я нормальная. Тот, кто сдал меня, раздул из мухи слона». Все девочки явились в директорский кабинет и умоляли Жюль и Денниса разрешить Ноэль остаться, но, как ни жаль было, им пришлось отказать. «Это опасно, — сказала медсестра. — За ней нужно хорошенько присматривать».

Ночью, лежа в кровати, Жюль услышала какой-то звук издалека. Скорее всего, он доносился с территории лагеря, но она не могла разобрать, что это такое. Даже Деннис услышал его сквозь сон. Жюль ожидала, что сейчас позвонит кто-то из вожатых, и как только она подумала об этом, красный телефон на прикроватной тумбе Денниса неистово зазвенел. Это был первый ночной звонок за все лето. Они ждали его. Звонила Прити, которая заведовала одновременно мультипликационной студией и уходом за ламами. «Что-то случилось с ламами, — сказала она. — Вы не могли бы спуститься?» Деннис и Жюль накинули куртки поверх пижам и выбежали с фонарями.

Обеих лам не было в стойле. Прити обнаружила это, когда пришла взглянуть на них, прежде чем выключить свет.

— И кому они только могли понадобиться? — недоумевала она. — Разве что какому-нибудь больному вивисектору. С ламами возиться — радости мало. Удовольствия примерно как от хомяков, только они большие, как страусы, и вовсе не забавные.

Всех вожатых отправили в разные стороны на поиски животных. Обитатели лагеря быстро сообразили, что происходит, и выскочили из вигвамов в пижамах, майках и трусах, присоединяясь к поисковой группе. Стояла полночь, в небе желтела почти полная луна, и весь лагерь высыпал на лужайку, в поле, к озеру и бассейну.

— Сюда! — крикнула одна девушка, и все бросились на ее голос. В свете двадцати фонарей на тропинке, ведущей к изостудии, обнаружились две ламы, прижавшиеся друг к другу. На их длинных тонких шеях висели таблички с надписями: «НОЭЛЬ ДОЛЖНА ОСТАТЬСЯ» на одной и «ТАК НЕЧЕСТНО» на второй.

Испуганных лам бережно отвели в стойло. Кто-то заметил, что Ноэль тоже пропала. Теперь начали разыскивать девочку, и тут Жюль встревожилась еще сильнее, чем в начале лагерного сезона. Она в ответе, она и Деннис.

— Ноэль! — кричала она, надрывая связки. Она представила себе озеро, в котором может утонуть человек, и вдруг запаниковала.

— Ноэль! — кричал Деннис.

— Ноэль! Ноэль! — звали ребята. Все фонари снова зажглись, подростки были взбудоражены и потрясены драмой, которая неожиданно разыгралась рядом с ними дважды за одну ночь. Вожатый Гай в пиратских серьгах, в которого так сильно втюрилась Ноэль, стоял на тропинке и с характерным австралийским акцентом кричал громче всех: «Ноэль! Где тебя черти носят? Это Гай! Выходи, Ноэль, не валяй дурака!»

Все затихли, надеясь что Гай выведет ее на чистую воду. Так и вышло. Продираясь сквозь кусты, Ноэль неуверенно выбралась из леса. Жюль и Деннис смотрели, как эта хрупкая птичка сразу бросилась к вожатому, а тот обнял ее, что-то ей сказал, а через мгновенье поглядел на Денниса и Жюль, которым сейчас полагалось взять ее на себя. Жюль отвела группу девочек обратно во второй женский вигвам и перед тем как уйти присела на краешек кровати Ноэль. Остальные девочки держались поближе, взволнованно прислушиваясь.

— Я просто хотела хорошо провести лето, — сказала Ноэль, все еще со слезами на глазах.

— Но было ведь и хорошее, разве нет? — спросила Жюль.

Девочка кивнула.

— Я стала танцевать, — сказала она. — Я танцевала здесь больше, чем за весь учебный год в школе. Там вечно заставляют заниматься всякой ерундой, до которой мне вообще дела нет.

— Я знаю, — ответила Жюль. — Правда-правда знаю.

Ноэль откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Простите меня за лам, — сказала она. — Я хотела высказаться. А причинять им вред не хотела.

— Ты не причинила.

— Надеюсь, с ними все будет хорошо, а вы не подумаете, что их больше нельзя держать здесь. Они — часть лагеря.

— Да, — торжественно подтвердила Трейси, изучавшая гончарное ремесло. — Ламы — это часть нашего лагеря.

Вовсе нет, хотела возразить Жюль, но, конечно же, это было так. Когда девочки будут вспоминать это лето, они среди прочего непременно подумают и о ламах. Они навсегда сохранят прочную эмоциональную связь с этими животными, чьи равнодушные морды будут соответствовать месту и моменту, не похожим ни на что другое в жизни… Моменту, когда все происходит впервые, моменту, наполненному искусством, мальчиками, подругами, ламами. И даже крохотный вигвам вполне под стать этим девочкам. Жюль оставила их там утешать подругу, которую наутро отвезут в аэропорт Логан в Бостоне, откуда она улетит домой к ждущим ее встревоженным родителям. Свершилось летнее ЧП, но все-таки никто не умер.

На следующее утро Ноэль уехала. Деннис включил симфонию «Сюрприз», полилась музыка, но лагерь поднимался неспешно, утомленный бурными ночными приключениями и уже понимающий, даже во сне, что день предстоит жаркий. Пока что лето было мягким, но прогноз сулил череду очень жарких дней, и вот наступал первый из них. К полудню температура перевалила за тридцать градусов, так что пришлось сделать перерыв в занятиях и выделить дополнительное время на плавание. Пловцы из этих ребят были так себе — они просто бултыхались в воде, как угри.

Повар приготовил малиновый молочный щербет в длинных железных посудинах. Изможденные жарой дети кое-как доползли до столовой и ели без особого аппетита. В тот день в лесу, где на занятиях театральной студии репетировали «Сон в летнюю ночь», мальчик и девочка, игравшие Пака и Гермию, рассказали своему преподавателю, что видели мужчину, который мочился у дерева. Когда учитель нашел этого мужчину и приблизился к нему, тот сбежал. Деннис решил вместе с Жюль прочесать лес. Заниматься этим в такой влажный и жаркий день — удовольствие ниже среднего, да еще в качестве звукового сопровождения над целым лесом стоял комариный гул. Деннис и Жюль, измотанные за ночь, разделились и медленно бродили по окрестностям на солнцепеке.