Мег Вулицер – Исключительные (страница 68)

Всему этому еще предстоит случиться, но сейчас Джона собрал свои вещи в небольшой узел и обошел ферму, прощаясь со всеми ее обитателями. Многие напоминали ему, что он не обязан уезжать, что его место здесь, что он снова попадет в руки дьявола. Обнимая этих людей, он чувствовал, как его изнутри сотрясает раздутая безымянная эмоция. По дороге в Нью-Йорк Джона собирался заснуть как младенец, ведь на ферме он почти не спал. Каждое утро на рассвете нужно было приниматься за работу, а молитвы продолжались до поздней ночи. Он сел в старую отцовскую машину Итана — почти такую же развалюху, как тот «Фольксваген», который привез его сюда. Джона смотрел сквозь окно заднего сиденья, как ферма исчезает в серо-коричневом облаке.

В городе его отвезли в мрачную гостиницу «Уикершем» недалеко от Пенн-стейшн, где в номере, оклеенном обоями цвета увядших роз, его ждал специалист по депрограммированию. Он работал целых три дня и три ночи; под конец Джона был сильно измучен лишением сна, что было частью программы, холодной картошкой из «Бургер Кинг», которой его кормили на заре, постоянным чтением вслух из брошюры с фактами о сектах и методах их воздействия; так что Эш с Итаном настояли на том, чтобы Джона несколько дней пожил с ними в Ист-Виллидж, и он с благодарностью согласился.

Было забавно вспоминать об этом впоследствии, ведь в той квартире у Эш и Итана не было гостевой комнаты. Вполне обыкновенное жилье, куда Эш принесла старый лоскутный коврик из своей детской. Они все еще жили в 1981 году, как и весь остальной мир. И в том 1981-м их жизни были неразрывно связаны, несмотря на ту любовь, которую Джона видел в воздухе вокруг Жюль, когда Итан смотрел на нее. Благодаря депрограммированию и тому, что Джона состоял в Церкви объединения довольно короткое время, Джона так или иначе забыл все, что он ощутил и узнал на ферме. Наставления постепенно улетучивались из его сознания подобно знаниям, полученным в рамках не слишком интересного курса в колледже. Но Джона никогда не забудет, как он видел живую любовь, которую Итан все еще испытывал к Жюль, а Жюль все еще испытывал к Итану. Джона никогда не забудет ее, но вряд ли когда-нибудь снова о ней заговорит.

Если вы назвали дочь Авророй, велика вероятность, что наступит момент, когда она не сможет носить это имя непринужденно и с достоинством, если только не вырастет очень красивой или очень самоуверенной. Деннис и Жюль этого не понимали, когда в ноябре 1990-го родился их ребенок. Имя обсуждали заранее, много спорили о том, какие имена подходят лучше к гремящему, как пустая консервная банка, хвосту Хэндлер-Бойд. Спорили в основном Жюль и Эш, а не Жюль и Деннис. Эш выросла в семье, где обоим детям дали необычные имена. Она знала толк в необычных именах, и Жюль позволила своему художественному вкусу подстроиться. Почему бы тоже не назвать своего ребенка необычно? Настроение Денниса было слишком неровным, и он не мог долго думать об одном и том же. Попробовал было, но скоро устал и в один прекрасный день сказал Жюль:

— А, решай сама.

Она не планировала беременеть, не сейчас. Ужасно неподходящее для этого было время. Не прошло и месяца после выписки Денниса из больницы, куда он угодил с микроинсультом, как на него навалилась депрессия. Ему назначили очередной антидепрессант, «Доксепин», но Деннис сказал, что с тем же успехом мог бы глотать леденцы. После колледжа его поддерживали на плаву ИМАО, но теперь он снова погрузился в нестабильное, подавленное состояние. Он пробовал разные комбинации препаратов, но настроение от них не улучшалось. Через месяц после инсульта Деннис вернулся на работу в «МетроКэр», но обнаружил, что не способен ни сосредоточиться, ни выполнять указания. И даже изредка стал не в меру увлекаться сюжетными образами, которые возникали в сером ультразвуковом измерении аппаратного монитора.

День, когда Денниса выгнали с работы, был обычным днем, какие бывают в клиниках, когда пациенты идут один за другим, и одной из пациенток оказалась девушка с болями в боку. Двадцать два года, симпатичная и привлекательная, она недавно окончила колледж в Кентукки, приехала в Нью-Йорк с потоком других выпускников и устроилась билетером в Радио-сити-мюзик-холл.

— Я все смотрю бесплатно, — поделилась она, лежа на кушетке спиной к нему. — Даже The Rockettes. И все концерты, они просто потрясающие, ведь в моем городе такого не увидишь.

Деннис плавно провел трансдьюсером по ее боку.

— Ой, щекотно, — сказала она, и внезапно на мониторе появилась ее печень, похожая на затонувший старый корабль.

Он сразу увидел уплотнение, его нельзя было не заметить. И не успев подумать, Деннис ляпнул:

— О господи.

УЗИ-специалист ни при каких обстоятельствах не должен комментировать то, что видит на мониторе, никоим образом не давать понять, есть патология или нет. Каждый раз за работой — а через его руки прошли тысячи пациентов — он сохранял непроницаемое лицо, спокойный и бодрый голос. Когда пациенты боязливо задавали вопросы или всматривались в его лицо, ища утешения, он говорил им, что беспокоиться не надо, доктор скоро сообщит результаты, а в его обязанности не входит давать заключения. Но, ясно, что он не мог не давать заключений, чисто механически, хоть и держал их про себя. Как и все специалисты по УЗИ. Никогда раньше он так не реагировал, но девушка была так беззащитна в большом городе, и ему невыносима стала мысль, что у нее, по всей вероятности, рак, и она скоро умрет.

— Что? — спросила она, обернувшись.

— Ничего, — ответил он. — Я ничего не говорил.

— Сказали, — уличила она его, низкий кентуккийский голос звучал обвиняюще. — Вы сказали: «О господи».

— Я сказал так, потому что вам щекотно, — ответил он, но объяснение вышло явно неубедительным.

Мир захлестнул его всем сонмом серых теней и уязвимых органов, и Деннис Хэндлер-Бойд поставил трансдьюсер на подставку, закрыл лицо руками и — заплакал. Он не мог поверить, что так раскис! Но у человека с клинической депрессией, которая не поддается лечению, рано или поздно случится нервный срыв, и он случился. Девушка завернулась в больничную рубашку, но она липла к намазанному гелем телу, и ей стало страшно оставаться с ним и страшно за свою жизнь. Она осторожно встала с кушетки, с болью в боку, где опухшая печень давила на здоровые ткани, и с криком о помощи выскочила в коридор.

В ту же минуту на пороге появились два других УЗИ-специалиста, Патрик и Лорин.

— Деннис, — сердито спросил Патрик, — чего ты наговорил пациентке?

— Ничего, — ответил он. — Но у нее, скорее всего, обширная опухоль. Я видел. Просто монстр какой-то.

— Деннис, — сказал Патрик. — Ты заплакал? Она услышала, как ты плачешь, делая ей УЗИ? Что с тобой творится, черт побери?

— Не знаю, — сказал он.

И тотчас опроверг себя:

— Нет, знаю.

— Слушай, инсульт — штука серьезная, — заметила Лорин. — У моего дедушки был. Чтобы восстановиться, время нужно. Ты не в себе. Ты рано вышел, Деннис.

— У меня был микроинсульт, я выздоровел. Это не из-за него.

— Тогда из-за чего? — спросила она.

Они были его друзьями, эти двое. Вместе проводили перерывы, и когда Патрик с Лорин выходили покурить, Деннис охотно стоял вместе с ними в сигаретном дыму. Патрик был здоровенный малый, бывший морской пехотинец, с бритой головой, безупречной репутацией, женой и четырьмя детьми. Маленькая чернокожая Лорин носила дреды, была одинокой и честолюбивой. У этой тройки не было ничего общего, но до инсульта и рецидива депрессии Деннису с ними было хорошо. Они по-настоящему сблизились, сплоченные звуковыми волнами, а сейчас, по-видимому, разобщенные ими.

Он не ответил Лорин, аккуратно расстегнул свой белый халат и сложил его, как флаг.

— Пойду-ка я, — сказал он.

— Надо думать, — откликнулась Лорин. — Ты узнаешь, что уволен, как только появится миссис Ортега.

— Я вел себя неадекватно, — сказал Деннис. — Понимаю. Мне просто стало так грустно. До меня вдруг дошло, что от всего этого нет никакой пользы.

Он кивнул друзьям и, пройдя мимо них, вышел в коридор, как раз навстречу стремительно приближавшейся мощной и решительной миссис Ортега.

Доктор Бразил, фармаколог, не хотел переводить его на ИМАО.

— У нас есть более острые инструменты, — сказал он.

Но, похоже, даже эти острые инструменты оказались слишком тупыми для Денниса, или это Деннис был слишком тупым, потому что по утрам валялся в кровати, когда Жюль собиралась на работу, где у нее была небольшая, но растущая частная практика, или на встречу со своим руководителем, а Деннис наблюдал за ней словно сквозь частую сетку депрессивного больного.

— Деннис, — сказала Жюль, втискивая ногу в смятую туфлю, — мне не нравится твое состояние.

— Мне тоже не нравится мое состояние, Жюль, — ответил он, повторив ее слова, но враждебным тоном. Почему враждебным? Без причины, просто враждебным и все.

— Я все время жду, когда это у тебя пройдет, — заметила она. — Понимаю, ждать глупо и явно бессмысленно.

— Извини, — сказал он и встал, чтобы обнять ее, небрежно и без любви, но не от того, что не любил ее, а от того, что боялся не любить.

Но Жюль побывала уже в душе, была одета для выхода, аккуратная и чистая, пахла всевозможными цветочными и фруктовыми мылами и лосьонами, которыми начинала свой день. Деннис до сих пор пах, как спальный чердак, и сейчас она предпочла бы, чтобы он ее не трогал.